дворе сидит, плачет, убивается.
Настала ночь. Уснули все в доме. Марокльнавт вошла в дом, сына покормила и 
укрыла потеплее, Эмэмкута поцеловала и пошла обратно во двор. По дороге 
охотничий нож Эмэмкута взяла и в балагане наверху положила. Каманхнавт утром 
встала и говорит Эмэмкуту:
— Давай откочуем отсюда; нечисто у тебя в доме.
А бедняжка жена Эмэмкута спряталась: стыдно ей, нагая она.
Дорогой у нарты полоз сломался. Хотел Эмэмкут его поправить, а ножа-то и нет.
— Ты чего остановился? — спросила злая баба.
— Полоз сломался, надо починить. Нож забыл, домой за ним сбегаю.
Испугалась худая баба-ящерица:
— Подожди, он, верно, в мешке!
Искала, искала — не нашла.
Побежал Эмэмкут домой, стал искать нож — не может найти. Марокльнавт в окошко 
заглянула и закричала:
— Нож наверху лежит!
— Что с тобой? Ты опять прежняя стала!
А она не может ничего ответить, не может выйти, показаться: стыдно — голая она. 
Отбежала от окна и спряталась. А Эмэмкут нашел нож и ушел к нарте и черной бабе.

Вошла в дом Марокльнавт и заплакала. Детской одеждой из травы лицо вытирает.
Эмэмкут с Каманхнавт домой к отцу поехали. Там увидали, кто-то едет, догадались,
 вышли из дому посмотреть красавицу жену сына: смотрят — а она как уголь черная.
 Рассказал Эмэмкут, как все было.
Марокльнавт — его настоящая жена — постель из травы сделала, в березняке 
подвесила, приготовила себе травяные одежды и стала жить.
Весной гуси прилетели.
— Зачем ты на нашем месте постель повесила?
— Я уйду. Не знала я, что это ваш березняк.
И хотела уйти. Налетел на нее гусь, женился на ней и тут же сын-гусенок родился.

Осенью гуси собрались улетать. Держит Марокльнавт своего мужа-гуся на привязи: 
жалко, улетит.
— Пусти, весной опять прилечу! — просит гусь.
Пожалела, отпустила, а сама изводится. Сын-гусенок утешает: то олененка добудет,
 то уток принесет.
Весной гуси опять прилетели. Встретила Марокльнавт своего мужа-гуся; стали 
опять вместе жить. А сын уже большой стал.
Один раз пошел на охоту старший сын Эмэмкута и Марокльнавт и добыл гуся, мужа 
своей матери. Каманхнавт, злая баба-ящерица съела гуся, а кости сберегла, 
сохранила. Рассердились гуси и решили Марокльнавт убить.
Один раз сидит Марокльнавт и шьет, а около паук — Сикукечх путается. Отбросила 
его она:
— Я шью, а ты мне мешаешь! — сказала она.
— Прячься скорее в кукуль, выходи во двор, — говорит Сикукечх.
Послушалась она, вышла во двор, забралась в кукуль, с головой закрылась, лежит, 
ждет.
Налетели гуси, стали ее бить. Подумали, что убили, и улетели прочь. А она 
вернулась в дом, опять сидит шьет.
Парнишка, сын гуся, совсем подрос, только одет не так, как люди одеты: травяная 
одежда на нем, на травяной постели спит. Люди-то ведь на оленьих шкурах спят и 
в кухлянках ходят!
Один раз собрался парнишка на охоту. Сначала решил идти, в чем дома ходил, но 
передумал и самую лучшую парку надел, которую ему мать дала. Ушел сын на охоту 
далеко от дома, добыл оленя, вдруг видит: навстречу ему человек идет. Одежа в 
тело вросла — та самая, которую на него мать когда-то давно надела. Это был 
старший сын Марокльнавт и Эмэмкута. Брат-гусенок стал звать его:
— Иди со мной есть!
— Нет, не пойду, — отвечает тот.
— Почему не пойдешь?
Стали разговаривать.
— У тебя парка хорошая, а у меня одежа в тело вросла. Думал — чужой кто.
Стали есть, разговаривать.
— Да ты же брат мой от одной матери! — сказал брат-гусь, когда тот рассказал 
про себя.
Заплакали оба. Пошли вместе к матери. Один смело идет, другой застыдился — 
очень плохо одет.
А мать давно сына ждала.
— Далеко ли был? — спросила.
— Да, далеко. Не один пришел: старший брат во дворе остался, стыдно ему войти — 
плохо одет, одежа в тело вросла. Как ты одела, так он все в ней ходит.
Вышла мать во двор, узнала сына, заплакала:
— Бедный мой, несчастный! Как я одела тебя — так ты и остался в той одеже.
Потом сняла с него травяную одежду, надела парку, и стал он хорош — загляденье! 
Накормила, велела домой к Каманхнавт идти и принести кости гуся, своего второго 
мужа. Сын ушел.
Каманхнавт увидела его, испугалась, хотела убежать. Говорит мужу:
— Я во двор пойду.
Эмэмкут догадался, что настоящая его жена жива. Не выпускает Каманхнавт, злую 
бабу-ящерицу, из дому: боится, как бы она еще какое худо не сделала. Сыну кости