ерем мы, значит, эти дубины и 
неожиданно для всех прорываемся с ними вперед, а потом лупим ими направо-налево 
всех подряд. Крови нет, но враг отступает. Увидев такую картину, Отец-Ягуар 
должен будет ощутить угрызения совести и просто не сможет не извиниться перед 
нами. Ну, как вам мой план?

— Он кажется мне неплохим. Мое уязвленное до боли самолюбие подсказывает мне, 
что я должен с ним согласиться. Самолюбию требуется лечение, по-латыни 
«инстаурацио».

— Ну, конечно, требуется! А какое «инстаурацио» вам могут предоставить лошади? 
Итак, мой план принимается?

— …Погоди, твой план, бесспорно, отличный, но я ведь обещал Отцу-Ягуару 
остаться возле лошадей.

— Но давайте разберемся. Это ведь с его стороны был только благовидный предлог, 
чтобы удалить вас с поля сражения. Неужели же шесть камба не смогут присмотреть 
за этими лошадьми? Что за ерунда! Да прекрасно смогут! Ну вы же знаете этих 
краснокожих. Представьте, что они будут говорить о нас, когда увидят, что нас 
нет среди сражающихся!

— Черт возьми, ты совершенно прав, Фриц! — воскликнул доктор Моргенштерн. — 
Индейцы назовут нас не иначе как старыми бабами. Все, Фриц, я принимаю твой 
план и готов начать действовать!

— Отлично! Мы будем драться, как львы, или, если хотите, как тигры! Особенно 
против тех, кто посмеет усомниться в нашем мужестве. Их жизнь с этого момента 
не будет стоить и гроша ломаного!

В который раз красноречие Фрица оказалось сильнее доводов разума. Увы.

Тем временем в войске Отца-Ягуара происходили некоторые перестроения. Все белые 
и примерно восемьдесят камба оседлали лошадей, чтобы под предводительством 
Херонимо отправиться в долину. Здесь воины рассредоточились по ее краям, чтобы 
не оставить следов на мягкой траве в центре долины, и. стали ожидать дальнейших 
событий. А они могли развиваться, напомню, по двум вариантам: либо в результате 
переговоров будет заключено перемирие, либо первый выстрел послужит сигналом 
для начала сражения.

Еще пятьдесят краснокожих стояли в засаде у скал, своего рода каменных ворот в 
долину, готовые прийти на помощь своим братьям в любой момент. Они были 
разделены проходом в долину на два примерно равных по численности отряда. 
Отец-Ягуар находился в отряде, стоявшем справа.

Оба нарушителя его приказа, заметив это, естественно, примкнули к отряду, 
стоявшему слева.

Кроме двух маленьких немцев, был еще один белый, которого обошли при 
распределении достойных ролей в предстоящем сражении, — лейтенант Берано. 
Отец-Ягуар не питал никаких иллюзий относительно того, что этот бретер мог 
вдруг ни с того, ни с сего перемениться, однако в решающий момент все же 
переборол свои амбиции и сам подошел к лейтенанту.

— Сеньор, — обратился он к молодому человеку довольно строго, — я не 
отказываюсь ни от единого из своих слов, произнесенных в наших спорах, но 
сейчас я хочу задать вам всего один вопрос: желаете ли вы, несмотря на все наши 
разногласия, принять участие в этом сражении, если оно состоится?

— Да.

— В таком случае, я прошу вас с этой минуты быть постоянно около меня.

— Зачем?

— Мне будут нужны советы специалиста в военном деле.

— Но до сих пор вы, как мне помнится, нисколько не нуждались в моих советах!

— Потому что таковы были объективные обстоятельства, а теперь они изменились, 
только и всего.

— Ах, вот оно что! Я вас понял, сеньор! Вовсе не советы мои — человека, 
которому вы не доверяете, вам требуются, а просто нужно, чтобы я был постоянно 
у вас на глазах, а то, не дай Бог, еще ударю в спину! Ну, так ведь вы думали? 
Признайтесь честно! Хорошо, не признавайтесь, если это как-то ущемляет ваше 
самолюбие, я и так уверен в своей правоте. Но относительно моей порядочности 
можете не сомневаться, я никуда от вас не отойду, но по собственной воле, а не 
по вашей!

И