ислушивались к 
указаниям гамбусино с гораздо большим вниманием, чем к его собственным. Чем 
больше капитан вникал в суть этих указаний, тем чаще его охватывала тревога: он 
ясно видел, что эти самозваные военачальники не могли оценивать верно истинное 
положение дел, но, что было по-настоящему опасно, и вовсе не желали ни во что 
толком вникнуть и разобраться, упиваясь сиюминутной властью над покорными им до 
поры до времени индейцами. Капитан стал держаться отчужденно, но гамбусино и 
Пелехо, заметив это, отплатили ему той же монетой и начали, в свою очередь, с 
подозрением относиться к нему. Они демонстративно игнорировали его мнение во 
время их военных советов, о чем-то договаривались втайне от него, и очень часто 
замолкали при его появлении, несмотря на то, что до этого момента вели между 
собой весьма оживленную беседу. Постоянные напряженные отношения со спутниками 
наконец надоели капитану, и он решил откровенно объясниться с недавними 
единомышленниками, ставшими вдруг едва ли не противниками.

В день, о котором мы только что рассказали, он встретил солдат, прибывших к 
Пальмовому озеру, возглавил их отряд и привел его к тому самому болоту, где 
немцы искали кости древних животных. Навстречу ему вышли гамбусино и эспада и 
последний менторским тоном произнес:

— Сеньор капитан, завтра вы должны показать себя в составе отряда, который 
отправится к деревне камба и атакует ее. Вам предоставляется право дать 
инструкции на этот счет.

— Мне — дать инструкции?! — переспросил слегка ошарашенный Пелехо. — Но 
подобные инструкции, по-военному говоря, приказы, имеет право отдавать лишь тот,
 кого солдаты признают своим командиром! Иначе это всего лишь благие пожелания, 
то есть пустой звук.

— То есть вы хотите сказать, что я в данном случае должен передать вам свои 
полномочия командира, так, что ли? — вскипел гамбусино.

— Да, вы поняли меня верно, сеньор, именно это я и хотел сказать. Иначе 
нарушается принцип единоначалия.

— Значит, кто же, по-вашему, должен отдавать приказы нашим воинам?

— Разумеется, я, поскольку среди вас я — единственный, кто носит воинское 
звание, к тому же, смею заметить, довольно высокое.

— Я давно знаю, что это ваше заветное желание. Завтра нам предстоит серьезное 
сражение, и вы можете проявить себя при подготовке к нему. Но я прошу, сначала 
внимательно ознакомьтесь с этим вот документом.

Вынув из сумки небольшую металлическую капсулу, он достал оттуда свернутую 
трубкой бумагу, развернул ее и отдал капитану. Тот стал читать ее при свете 
костра.

— Ну, так кто же из нас здесь командует? — торжествующе спросил гамбусино, 
когда капитан поднял глаза от бумаги.

— Вы… Я должен подчиняться вам…

— То-то же! И не вы один, но и все, кто непосредственно подчиняется вам. Раз вы 
признали мои права, я позволю себе употребить свой авторитет на то, что на 
время отстраню вас от ваших обязанностей. Итак, вы сопровождаете нас и дальше, 
не проявляя никакой инициативы, и, как только я отдам новый приказ, вы должны 
подчиниться ему без каких бы то ни было возражений.

— Сеньор! — возмутился на этот раз капитан. — Кто дал вам право разговаривать 
со мной в таком тоне?

— Я не обязан в этом отчитываться перед вами. Вы должны подчиняться мне 
беспрекословно, и этим все сказано. Если вы не примете это условие, то за 
последствия я не отвечаю. Мы находимся на тропе войны.

— Отлично, сеньор! Я готов выполнять любое ваше распоряжение! — воскликнул 
капитан откровенно ерническим тоном, едва сдерживая свой гнев.

И, чтобы случаем не наговорить чего-нибудь лишнего, пошел прочь от костра. 
Немного походил в темноте взад-вперед, напряженно ища ответа на очень 
интересовавший его вопрос, — почему именно сегодня гамбусино так обнаглел, но 
так и не нашел его. Немного остыв, капитан решил вернуться к костру. Огонь уже 
был погашен. Несмотря на это, он все же разглядел, что гамбусино и эспады уже 
не было на прежнем месте. Тогда капитан улегся рядом со своим капралом и, 
заметив, что тот не спит, тихонько спросил его:

— Где этот н