|
персидскую кобылу, выдрессированную по древнепарфянскому способу! По
здешним понятиям, вы можете быть великолепным наездником, но там вас высмеют!
— Киргизский, курдский, древнепарфянский?.. Пусть меня повесят, если я знаю,
что это такое! И вы сидели на таких лошадях?
— Да, а наш Боб на моем месте сказал бы: «Мы хорошо едем один на другом».
— О… о… о! — смутился негр. — Массер Боб не сказал бы так, потому что он при
этом не присутствовал!
— Хм, хм, хм! — пробурчал старик. — Живешь-живешь, считаешь себя парнем хоть
куда, а на самом-то деле ты, оказывается, никто!
— Пожалуйста, не говорите так, мистер Каттер. Вы очень хороший наездник,
особенно — в ковбойской манере. Краснокожие ездят по-другому, согласитесь!
— Да.
— Эту кобылку я смог укротить только потому, что овладел в совершенстве
индейской школой воспитания лошадей. Но не думаю, чтобы вам удалось такое.
— Нет, я бы не справился, с этим я согласен.
— Правильно! Ну, а теперь подумайте, что есть ведь множество сдружившихся с
лошадьми народов: арабы, бедуины, туареги, персы, туркмены, киргизы, монголы и
так далее. И у каждого из этих народов — своя школа верховой езды. И некто,
овладевший одной из таких школ и считающий себя лучшим всадником вообще,
внезапно встречает наездника поискуснее себя. Может ли он в таком случае
сказать о другом: «Он лучше меня»?
— Нет, сэр! Я слышу, вы опять пустились в проповеди, потому что я согласен со
всем, что вы тут сказали. Все это верно, да вот только направлено против меня
одного. Это могло выглядеть проще, например, так: «Не хвастай, старик Уоббл!»
— Рад, что вы почувствовали укол.
— Значит, действительно был укол! А почему вы задели меня?
— Совсем не потому, что я больше знаю и умею, а для того, чтобы немного
сдержать вас. Скажу вам откровенно, это из-за напрасного ожидания. Там, в
Каам-Кулано, вы захотели дать мне хороший урок, но очень некстати — в такое
время и в таких обстоятельствах, когда вы все могли погубить. Я стерпел ваши
«фокусы», потому что не мог тогда доказать ненужность такой попытки. Теперь я
привел это доказательство, мы опять вместе, и я был бы очень рад, если бы вы
потрудились оказывать мне впредь чуть больше доверия. Недостаток его в нашем
предприятии может иметь роковые последствия!
— Ладно, вы правы, мистер Шеттерхэнд, — согласился он. — Я был старым упрямцем,
потому что мне еще не приходилось встречать такого учителя. Вы дали мне урок —
на словах, а еще больше на деле — и я его учту. Делайте, что хотите; я не стану
вмешиваться. И если вам захочется закатить пощечину Луне, она получит такую же
от меня, только по другой щеке; потому что все возможное для вас возможно и для
меня.
— Это вы хорошо сказали! — согласился Олд Шурхэнд. — Я не привык быть
многословным, но все, что потребует от меня мистер Шеттерхэнд, я сделаю, даже
если не пойму смысла этого. Искусство, с каким он укротил лошадь, достойно
удивления, однако есть по меньшей мере еще один человек, который управился бы с
ней точно так же. Я имею в виду Виннету. Кроме него, с Олд Шеттерхэндом никто,
абсолютно никто, не сравнится, лошадь, которую он хочет подчинить себе, стонет,
брызжет слюной и пеной, а в итоге валится, как подкошенная! Я и повыше его и
посильнее, но, если бы я стал утверждать, что смогу подобным образом укротить
лошадь, это было бы ложью, чудовищной ложью! А как лошадь повинуется ему!
Словно бы он уже много лет был ее хозяином!
— Да, вы увидите, что теперь она будет относиться ко мне, как верная и покорная
собака, — сказал я. — Но не надо подобным образом говорить обо мне, мистер
Шурхэнд. Каждый делает, что может: один умеет лучше то, а другой — совсем иное,
и если каждый сделает свое, то все закончится хорошо. А теперь поехали дальше!
— Сначала к Альчезе-чи, откуда мы вчера утром выехали? — спросил Олд Уоббл.
— Нет, к Маленькому лесу мы больше не поедем.
— Почему? Если мы хотим попасть к горе Дождей, то этот лесочек окажется как раз
у нас на пути.
— Подумайте о разведчиках, убитых там! Они не вернулись. Это вызвало подозрение
у команчей. Убежден, что Вупа-Умуги послал туда нескольких воинов.
|
|