го мяса, имевшего весьма сомнительную репутацию, убивают дурной запах. 
Наше жаркое отдавало затхлостью, и потому я применил вышеуказанное средство, 
потушив его в древесной золе, что сделать было очень легко, ибо у нас тут полно 
дров. При этом немного огня попало в сковородку, но, как мне подсказывает мой 
кухонный гений, хрустящая корка, покрывшая жаркое, приведет в экстаз 
чувствительных и преисполненных вкусом людей.

— О, Боже! Лосиное жаркое в древесной золе! Да ты ошалел!

— Изъясняйся нормально! Я всегда в ясном уме — это ты должен, в конце концов, 
знать. Зола — химический враг всех нечистот алхимии! Наслаждайся этим лосем с 
должным пониманием, тогда он пойдет тебе на пользу и придаст твоей конституции 
телесные и духовные силы, без которых человек полностью пожирается гнусными 
неорганизмами!

— Но, — Джемми задумчиво покачал головой, — ты сам говоришь, что огонь попал в 
сковородку. Мясо сгорело, оно испорчено!

— Давай жуй, а не разговаривай! — вспылил Френк. — Петь или болтать за едой 
крайне вредно, ибо при этом открывается не то горло и пища попадает в селезенку,
 вместо того чтобы проскочить в желудок.

— Жевать?! Кто может жевать эту гадость! Смотри сюда! Это мясо?

Толстяк наколол на нож кусочек, поднял его вверх и сунул в нос малышу. Покрытое 
толстым слоем золы мясо было совершенно черным.

— Естественно, мясо. Что же еще! — невозмутимо ответил Френк.

— Черное, как китайская тушь!

— Ты только укуси — сразу познаешь чудо!

— Охотно верю. А зола!

— Ее можно счистить.

— Покажи мне!

— С королевской легкостью!

Саксонец снял кусок с ножа и так долго тер взад-вперед о кожаную стену палатки, 
что зола прилипла к ней.

— Вот так, — продолжил он. — Но у тебя нет ни необходимой сноровки, ни 
присутствия духа. А теперь посмотри, как нежен вкус, когда я откушу краешек и 
положу на язык. Это…

Внезапно он замолк. Френк откусил кусочек, но тут же разжал зубы, распахнув рот,
 и по очереди переглянулся со всеми своими спутниками.

— Ну, — Джемми был неумолим. — Кусай дальше!

— Кусать? Как? Шут его знает! Оно хрустит, и трещит как… как… как, ну, как 
жареная метла. Это выше человеческих сил!

— Следовало ожидать. Мне кажется, старая сковорода мягче твоего мяса. Можешь 
наслаждаться творением своего разума!

— Ого! Не стоит так горячиться, вы же голодны. Что, если его немного отбить?

— Попробуй! — засмеялся Олд Шеттерхэнд. — Но я хочу взглянуть, действительно ли 
оно испорчено.

— Ну, может, есть еще кусок, не обладающий сильной крепостью характера. Дайте, 
я поищу и ототру золу!

К счастью, нашлось несколько кусочков, которые с грехом пополам можно было 
назвать съедобными; их разделили на четверых. Френк казался обескураженным, он 
вернулся в темный угол и сделал вид, что спит. Но он слышал все, что говорилось,
 а также видел, что происходило снаружи, в лагере.

Нокс и Хилтон должны были завтра умереть у столба пыток, остальных белых, 
возможно, ждала та же участь. Для краснокожих это было праздником, к которому 
они заблаговременно готовились. Сразу после ужина они спокойно легли, затушив 
костры, оставив только два: один у палатки с Олд Шеттерхэндом и его спутниками, 
а другой там, где лежали Нокс и Хилтон с теми, кто их охранял. Вокруг вигвама 
было образовано три круга воинов, а, кроме того, перед деревней стояли 
многочисленные посты. Побег если и был возможен, то крайне тяжел и опасен.

Олд Шеттерхэнд опустил рогожу на входе, чтобы не находиться под любопытными 
взглядами часовых. Теперь белые лежали в темноте и тщетно пытались уснуть.

— Что с нами будет завтра? — нарушил молчание Дэви. — Возможно, красные 
отправят нас в Страну Вечной Охоты.

— Одного, двух или трех из нас — это уж точно, — заключил Джемми.

— Почему? — спросил Олд Шеттерхэнд.

— Я думаю, они не рискнут проделать то же самое с вами.

— Хм! Вот как вы обо мне думаете! Мы все вместе, и судьбы наши одинаковы. Если 
кого-то обрекут на смерть, мы будем бороться до последнего.

— Но вы же поклялись не защищаться.

— Конечно, и это обещание я сдержу слово в слово. Но я не обещал не убегать. По 
меньшей мере мы попытаемся это сделать, а кто станет на нашем пути, пусть 
пеняет на себя. Впрочем, мои заботы — совершенно иного рода, ибо я полагаю, что 
краснокожие не обрекут нас прямо на смерть.

— Может, они освободят нас?

— Тоже нет. Их ненависть к белым так велика, что они ни мне, ни тебе, ни одному 
бледнолицему не подарят свободу. Но наши имена пользуются у них авторитетом, а, 
кроме того, они боятся моего штуцера, даже не осмеливаются дотронуться до него. 
Я считаю не только возможным, но даже вероятным, что они