специально движутся нам навстречу.
— И везут с собой важные новости, уж будь уверен, Бенджамин, — откликнулась его 
жена. — Сообщи об этом немедля брату, чтобы они с Долли не волновались больше, 
чем нужно.
Бортник окликнул друзей во втором каноэ — они старались все время держаться в 
пределах слышимости друг друга — и поведал им о своем открытии.
— Индеи эти здесь неспроста, — решила Долли. — Вот увидите, они расскажут нам 
нечто серьезное.
— Ждать осталось недолго! — прокричал Бурдон. — Еще десять минут — и мы 
сойдемся.
И действительно — в названный срок лодки сошлись, а еще через несколько минут 
соединились бортами, причем так, что Питер оказался посередине. Бортник с 
первого же взгляда понял, что индейцы отчаливали в спешке: их каноэ, и само по 
себе никудышное, не имело ни того снаряжения, ни тех удобств, которые 
необходимы при столь продолжительном плавании. Он, однако, не позволил себе 
задать ни одного вопроса, а зажег вместо этого трубку, сделал из нее несколько 
затяжек и вежливо передал ее великому вождю. Тот, покурив немного, в свою 
очередь протянул ее Быстрокрылому Голубю, который также с наслаждением втянул в 
себя табачный дым.
— Мой отец так и не поверил, что он еврей? — с улыбкой спросил Бурдон: ему не 
терпелось начать разговор, но он не желал выдавать разбирающего его любопытства,
 считающегося женской чертой.
— Мы, Бурдон, бедные индеи; такими нас сотворил Великий Маниту. Это лучше. Не 
могу менять, что сделал Маниту. Он не сделал нас евреями, значит, я не могу 
быть евреем. Раз он сделал меня индеем, я должен быть индеем. Да я и сам думаю, 
что я индей, и не хочу быть бледнолицым. Но сейчас могу любить бледнолицего, 
как люблю индея.
— О, Питер, я надеюсь, что это и в самом деле так! — воскликнула Марджери, 
хорошенькое личико которой радостно вспыхнуло от слов старого индейца. — Пока 
ваше сердце подсказывает вам любовь, будьте спокойны, Дух Божий с вами!
Питер промолчал, но весь его вид красноречивее всяких слов говорил о том, что 
новое чувство целиком и полностью завладело его душой. Молчал и бортник, как 
молчал всегда при подобных высказываниях Марджери на религиозные темы, 
уподобляясь в этом многочисленным мужьям, которые, будучи сами совершенно 
равнодушны к религии, нисколько не возражают против непреодолимого влечения к 
ней своих жен. После короткой паузы — это была невольная дань уважения самому 
предмету беседы — Бурдон решил, что прошло достаточно времени и вполне уместно, 
не навлекая на себя обвинений в чрезмерной слабости и нетерпеливом любопытстве, 
поинтересоваться обстоятельствами, заставившими индейцев пуститься в путь. В 
ответ на его вопрос Питер подробно рассказал, как развертывались события. Итак, 
он смешался с толпой вождей, ни у кого не вызвав и тени подозрения, и вместе со 
всеми стал ожидать появления молодых людей с пленниками. Как только стало 
известно, что предполагаемые жертвы скрылись и что бежали они водными путями, 
во все концы были разосланы группы перехвата. Некоторые из них также поплыли на 
каноэ, но, будучи менее искушены в искусстве навигации, вошли в пролив 
значительно позже, чем бортник с компанией. Питер же присоединился к Медвежьему 
Окороку, и под их началом двадцать воинов пересекли полуостров, у залива Сагино 
раздобыли каноэ и поплыли к мысу Пойнт-о-Барк, к которому теперь приближались 
беглецы. Индейцы прибыли туда тремя днями раньше.
Томясь ожиданием и не будучи уверен, что белые не опередили его, Медвежий 
Окорок спустился вниз по течению впадающей в озеро Гурон реки, чтобы там 
подстеречь врагов, а на мысу оставил бдеть Питера с тремя молодыми людьми, 
имевшими в своем распоряжении одно-единственное каноэ. Последнее обстоятельство 
дало великому вождю веский повод избавиться от них — он послал молодых людей на 
поиски второй лодки, а сам остался, таким образом, на мысу в единственном числе.
 Но едва они скрылись из виду, как рядом с Питером словно из-под земли вырос 
его верный союзник — Быстрокрылый Голубь. Преданный друг Бурдона, очевидно, все 
время крался следом за противником и прошел не одну сотню миль, терпя голод и 
усталость, а главное — ежеминутно рискуя своей жизнью, лишь бы помочь 
чужеземцам, с которыми его связывал долг благодарности.
Питер и Быстрокрылый Голубь, ясное дело, поняли друг друга без слов. Час спустя 
вдали показались каноэ беглецов, безошибочно узнаваемые по парусам. Индейцы 
помчались им навстречу, а изложенный нами только что рассказ Питера был поведан 
уже на ходу по пути к мысу.

Бурдону было, конечно, чрезвычайно важно знать, где именно его ожидает засада, 
хотя это не устраняло, а лишь несколько уменьшало угрожавшую им опасность. Она 
неизменно подстерегала его на всем протяжении пройденного пути — а сделал он не 
меньше пятисот миль, — хотя такое маленькое плавучее средство, как лодка, имеет 
известное преимущество перед более крупными судами: оно в любое время может 
найти поблизости от себя подходящее укрытие. От мыса Пойнт-о-Барк до выхода из 
озера оставалось менее ста миль. Выходом служила речка протяженностью около 
тридцати миль, связывавшая Гурон с мелководным маленьким озерком Сент-Клэр и 
потому именовавшаяся проливом. Далее следовало преодолеть Сент-Клэр — его длина 
составляла также около тридцати миль — и выйти в реку Детройт, опять же 
являвшуюся, по сути дела, проливом, о чем и сообщало ее название
note 161
. В шести — восьми милях от начала пролива на его западном берегу стоит город 
Детройт, представлявший собой в то время небольшое селение с укреплениями, 
предназначенными скорее отражать атаку дикарей, чем противостоять осаде белых.