Легко себе представить, что после ухода Питера Бурдон и его товарищи пребывали 
в состоянии величайшей тревоги. От Медового замка их отделяло ничтожное 
расстояние — чуть больше полумили — и вопли дикарей, несмотря на лесной заслон, 
то и дело достигали слуха беглецов. Столь близкое соседство дикарей уже само по 
себе внушало страх, и его лишь усугубляло то обстоятельство, что Бурдон не был 
абсолютно уверен в благих намерениях Питера. Оно и понятно — бортник почти 
ничего не знал о внезапной перемене, происшедшей в настроениях загадочного 
вождя. Да и знай он, так тоже вряд ли сумел бы оценить этот факт по достоинству.
 Наш герой был очень поверхностно знаком с догмами христианства и, даже получив 
исчерпывающую информацию о случившемся с Питером, скорее всего усомнился бы в 
том, что подобный революционный переворот в сознании человека может свершиться 
с такой чудодейственной быстротой. Он, конечно, безоговорочно согласился бы, 
что для Бога нет ничего невозможного, но, по-видимому, стал бы отрицать 
вероятность влияния Святого Духа в такой форме и сделал бы это лишь потому, что 
самому ему никогда не доводилось испытывать подобное на себе. Поэтому все, что 
говорил Питер, вызывало у бортника скорее недоумение, чем понимание. Цветик же 
была человеком иного рода. По сравнению с остальными членами компании она 
получила неплохое образование, и ее не раз задевало полное равнодушие любимого 
к вопросам религии, что, впрочем, не мешало ей любоваться мужественной 
внешностью Бурдона и наслаждаться непринужденностью и веселостью его характера. 
Но поскольку Бурдон никогда не выказывал активно отсутствия у него должного 
благочестия, то есть ни словом, ни делом не оскорблял возвышенных чувств 
Марджери, его образ мыслей вызывал у нее не обиду, а скорее озабоченность по 
поводу его будущего благоденствия.
А вот в оценке Питера молодая чета расходилась намного больше, чем в отношении 
к религии. Бурдона то с большей, то с меньшей силой, но тем не менее постоянно 
грыз червь сомнения относительно намерений Питера, тогда как его жена с первой 
минуты их знакомства прониклась к нему беспредельным доверием. Строить догадки, 
почему это произошло, наверное, бесполезно; бесспорно лишь, что внутри каждого 
из нас есть потаенные пружины, заставляющие с одними людьми — нам симпатичными 
— сближаться, а от других — антипатичных — отдаляться. Встретившись впервые, 
люди испытывают взаимное притяжение, словно две находящиеся рядом капли воды, 
или, напротив, неприязнь и отскакивают друг от друга, как два одноименных 
электрических заряда.
С Питером и Марджери произошло первое. С первого взгляда они понравились друг 
другу, а обоюдные проявления доброты усилили это чувство. К этому времени 
девушка настолько привыкла к индейцам, что относилась к ним как ко всем прочим 
людям, включая своих соотечественников, то есть одним симпатизируя, а другим — 
нет, независимо от цвета их кожи. Правда, Марджери вряд ли могла бы влюбиться в 
индейца, даже если бы ей встретился молодой человек подходящего возраста и 
характера: этому — и только этому — помешали бы впитанные с молоком матери 
предрассудки расового свойства, но, исключая любовные отношения, она была 
способна видеть в каждом аборигене и плохие и хорошие стороны, точно так же, 
как в белом человеке. Взаимное расположение, возникшее у Питера и Марджери, 
имело своим следствием то, что девушка была твердо уверена: загадочный вождь ей 
друг и в случае надобности придет на помощь. Так она была настроена даже в тот 
период, когда Питер еще томился сомнениями — то ли распространить свой 
кровожадный замысел и на Марджери, то ли сделать для нее одной исключение. 
Воистину неизъяснимы чувства, питаемые нами к окружающим! Вот ведь Марджери 
никогда не испытывала доверия к Быстрокрылому Голубю, хотя он был всей душой 
предан Бурдону и оставался с ним лишь из одного желания быть ему полезным. Его 
грубоватая манера общения, менее обходительная и вежливая, чем у Питера, с 
самого начала оттолкнула девушку, а впоследствии ей было трудно преодолеть это 
отчуждение и сблизиться с Быстрокрылым настолько, чтобы иметь возможность 
разглядеть, что он за человек — хороший или плохой.
Марджери, однако, ненамного лучше мужа представляла себе, какая знаменательная 
перемена свершилась в миросозерцании Питера, хотя при большем внимании с ее 
стороны могла бы, в отличие от Бурдона, оценить по достоинству это важное 
событие. Но она и без того была совершенно спокойна: намерения Питера не 
внушали ей ни малейших опасений. Насколько велика была ее уверенность в 
чистосердечной преданности Питера, явствует из разговора молодоженов, 
состоявшегося вскоре после его ухода.
— Как бы мне хотелось вырваться из рук этого краснокожего, Марджери! — сказал 
Бурдон, изменивший на сей раз своей обычной скрытности.
— Из рук Питера! Ты удивляешь меня, Бенджамин! Если уж мы рискуем, связываясь с 
индейцами, то лучших рук, чем у Питера, нам не найти. Понимаю еще, если бы ты 
боялся подвоха со стороны Быстрокрылого Голубя.
— За Быстрокрылого я готов головой поручиться.
— Рада это слышать, потому что сама я не расположена к нему даже наполовину по 
сравнению с тобой. Возможно, во мне говорит предубеждение против него: я как 
увидела близ устья реки снятый им скальп, так и невзлюбила его с первого 
взгляда.
— А разве ты не слышала, Марджери, что твоего задушевного друга называют Питер 
Скальп?
— Слышала, разумеется, но я не верю, что он за всю свою жизнь снял хоть один 
скальп.
— Он тебе это говорил?
— Нет, пожалуй, но и не размахивал перед моими глазами снятым скальпом, как это 
сделал Быстрокрылый Голубь. Нет, нет, этот чиппева мне положительно не по душе, 
милый Бурдон.