они штык, хотя их недисциплинированность и способ ведения боя не способствуют 
применению систематических атак. Но капралу это было невдомек, он упорно стоял 
на своем, словно был профессиональным историком, отстаивавшим давно выношенные 
тезисы.

— Слушай сюда, браток, раз уж тебе хочется называть меня братом, хотя, Господь 
Бог мне свидетель, в моих жилах нет ни капли индейской или негритянской крови,
 — заявил в заключение капрал. — Слушай сюда, краснокожий друг. Скажи-ка мне 
начистоту, ты слышал когда-нибудь о Бешеном Энтони? Вот кто задал перцу вашим 
окаянным племенам. Не вы связывали для него верхушки деревьев, а он донимал вас 
длинными ножами и кожаным чулком. Вы улепетывали от него с такой скоростью, что 
самым резвым рысакам было вас не догнать. Я находился в его отряде и в ту пору 
видел перед собой не мерзкие рожи индеев, а их нагие спины. А вашему Большому 
Медведю он как дал по носу, так тот, повизгивая, словно шавка, мигом убрался к 
себе в поселок.
И снова капрал был вынужден замолчать и перевести дух. Напоминание об Уэйне, 
разгромившем индейцев, так разгневало слушателей, что иные схватились за ножи и 
томагавки, а кто-то даже выпустил стрелу, просвистевшую над ухом капрала. Но 
Медвежий Окорок состроил суровую гримасу, давая понять молодым людям, что 
насилие неуместно. Он понял, однако, что пора положить конец этой говорильне, 
иначе откровения капрала о былых поражениях индейцев, на которые он не жалел ни 
красноречия, ни сил и которые сыпали соль на рану индейцев, кончатся тем, что, 
окончательно придя в ярость, те потеряют самообладание и вмиг прикончат Флинта. 
Поэтому было решено приступить к пытке немедленно.
Капрала подняли и поставили между двумя склоненными деревьями, верхушки которых 
были соединены и связаны прутьями. К каждой верхушке привязали по руке пленника 
— они будут соединять деревья, когда прутья перережут. Индейцы действовали в 
полном молчании, да и капрал в предвидении приближающейся страшной минуты 
лишился дара речи. Он снова покрылся холодным потом, исподтишка подглядывая за 
отвратительными приготовлениями. Тем не менее ему удавалось сохранять 
совершенно спокойный вид, так что никто не мог догадаться, какой ужас охватил 
несчастного. Он боялся не смерти, его страшили предстоящие страдания. Он 
понимал, что через несколько минут его пронзит невыносимая боль и что он никак 
не сможет положить ей конец, не имея способов расстаться с жизнью. В таком 
растянутом состоянии человек способен прожить еще много часов. Но тут в памяти 
храброго ветерана всплыло то, чему его учили в детстве, пред его внутренним 
взором возник образ Спасителя, который ради него, капрала, и всего рода 
человеческого принял мученическую смерть, будучи так же распятым, но на кресте. 
Бросающееся в глаза сходство способов их казни поразило воображение капрала и 
воскресило в нем — пусть запоздалые и смутные — воспоминания об уроках, 
преподанных ему в нежном возрасте, но утративших свою силу в греховной и 
безнравственной обстановке гарнизонов. Его душа стремилась найти в них 
облегчение, но происходившее вокруг капрала не позволяло ему сосредоточиться и 
подняться над своей человеческой сущностью.
— Воин бледнолицых! — возвестил Дубовый Сук. — Сейчас мы перережем прутья. Ты 
окажешься в таком положении, когда человеку необходимо все его мужество. Если 
ты проявишь твердость, твое имя покроется славой. Если ты проявишь слабость и 
закричишь, наши молодые люди подымут тебя на смех. Так поступают индеи. Они 
чтут храбрецов, а на трусов показывают пальцами.
Медвежий Окорок подал знак, и один из воинов занес томагавк, чтобы разрубить 
прутья. Его рука уже начала опускаться, как вдруг раздался звук ружейного 
выстрела и поднялся легкий дымок из той самой рощицы близ поляны Совета, где во 
время первого его заседания долго прятались бортник с капралом. Томагавк, 
однако, достиг своей цели, прутья распались, и верхушки деревьев взвились вверх 
с такой силой, что казалось, вырвут руки жертвы из суставов.
Индейцы навострили уши в ожидании криков и стонов и не спускали глаз с тела 
капрала — по их представлениям, оно должно было извиваться в отчаянных 
судорогах. Но их ожидало разочарование. Пред ними висело с распростертыми между 
верхушками деревьев руками совершенно безжизненное тело. По лбу стекала тонкая 
струйка крови, над ней внимательный глаз мог бы рассмотреть еле заметное 
отверстие, оставленное пулей. Голова беспомощно упала вперед и чуть в сторону, 
на плечо. Выстрел, сделанный дружеской рукой, спас капрала от мучений.
Для индейца столь естественно дать выход своим оскорбленным чувствам, отомстив 
за нанесенные ранения тому, кто причинил ему такую боль, что смерть капрала не 
вызвала у вождей ни удивления, ни негодования. Они, конечно, испытали известное 
разочарование, но ни малейших признаков гнева не выказали. Выстрел был приписан 
кому-нибудь из раненных капралом, решившему таким образом расквитаться с ним. 
Вожди жестоко заблуждались: капрала убил с самыми лучшими намерениями — чтобы 
спасти от продолжительных мук агонии — его друг Быстрокрылый Голубь, который, 
не медля ни секунды, незаметно скрылся и был таков. Таким образом, Быстрокрылый 
возместил для себя утрату скальпа Унгкве, который твердо вознамерился было 
взять.
Индейцы же, окончательно убедившись, что все их старания заставить пленника 
проявить слабодушие ни к чему не привели, завели разговор о том, как быть 
дальше. Им хотелось услышать мнение Питера на этот счет, но его не удалось 
найти. Дубовый Сук высказал предположение, что таинственный вождь отправился к 
Медовому замку за скальпами остальных белых — его страсть к этому символу 
торжества над бледнолицыми была широко известна. Решили поэтому всем скопом 
двинуться за ним следом, имея в виду двойную цель: помочь Питеру и разделить с 
ним славу победы над обитателями доморощенной крепости.