казать, чем-нибудь выразить свою дружбу.

Вышел дежурный и, лязгая ключом по скважине, стал открывать дверь.

– Ну, – сказал Янкель, берясь за дверную ручку, – не поминайте лихом, братцы!..

– Не помянем, не бойтесь.

– Пгощайте, юнкомцы! – крикнул Пантелеев, улыбаясь и сияя скулами. – Пгощайте, 
не забудьте найти тех, кто одеяла пгибгал!..

– Найдем! – дружно гаркнули вслед.

– Найдем, можете не беспокоиться.

Сламщики вышли. Хлопнула выходная дверь, брякнула раза три расшалившаяся 
цепочка, и, так же лязгая ключом по скважине, дежурный закрыл дверь.

– Ушли, – вслух подумал Японец и невольно вспомнил Цыгана, тоже ушедшего не так 
давно, вспомнил Гужбана, Бессовестного – и вслух закончил мысль: – Ушли и они, 
а скоро и я уйду! Дядя Саша, а ведь грустно все-таки, – сказал он, вглядываясь 
в морщинистое лицо халдея. Тот минуту подумал, поблескивая пенсне, потом тихо 
сказал:
– Да, грустно, конечно. Но ничего, еще увидитесь. Так надо. Они пошли жить.




Последние 
могикане



Марш дней. – Тройка фабзайцев. – Приходит весна. – Уходит Дзе. – Купец в 
защитной шинели. – Письмо от Цыгана. – Турне сламщиков. – Новый Цека и юные 
пионеры. – Еще два. – Последний абориген. – Даешь сырье.




Бежали дни… Не бежали: дни умеют бегать, когда надо, сейчас же они шли 
вымеренным маршем, шагали длинной, ровной вереницей, не обгоняя друг друга.

Как и в прошлом году, как и двести лет назад, пришел декабрь, окна подернулись 
узорчатой марлей инея, в классах и спальнях начали топить печи, и заниматься 
стали до десяти часов в 
день…
Потом пришел январь. В ночь на первое января, по достаточно окрепшей традиции, 
пили клюквенный морс, заменявший шампанское, ели пирог с яблочным повидлом и 
говорили тосты. В первый день нового года устроили учет: как и в прошлом году, 
приезжала Лилина и другие гости из губоно, Петропорта и соцвоса, говорили речи 
и отмечали успехи, достигнутые школой за год. В четвертом отделении возмужалые 
уже шкидцы проходили курс последнего класса единой школы, готовились к выпуску. 
Верхи поредели. Не было уже Янкеля, Пантелеева и Цыгана. В январе ушли еще трое 
– Воробьев, Тихиков и Горбушка. Их, как не отличавшихся особенными 
способностями и тягой к умственным наукам, Викниксор определил в фабзавуч одной 
из питерских типографий. Жили они первое время в Шкиде, потом перебрались в 
общежитие.

В феврале никто не ушел.

Никто не ушел и в марте.

Март, как всегда, сменил апрель. В городских скверах зазеленели почки, запахло 
тополем и вербой, на улицах снег делался похожим на халву. В середине апреля 
четвертое отделение лишилось еще одного – Джапаридзе. Не дождавшись экзаменов и 
выпуска, Дзе ушел к матери – помогать семье. Викниксор отпустил его, найдя, что 
парень выровнялся, жить и работать наверняка может и обществу вреда не принесет.

Уходили старые, приходили новые. Четвертый класс пополнялся слабо, младшие же 
чуть ли не каждый день встречали новичков – с Мытненки, из лавры, из 
«нормальных» детдомов и с улицы – беспризорных. Могикане уходили, оставляя 
традиции и давая место новому бытовому укладу.

В мае сдал зачет в военный вуз Купец – Офенбах. Карьера военного, прельщавшая 
шкидского Голиафа еще в приготовительных клас