али зарождение Союза 
молодежи и дошли вплоть до раскола буржуазного «Труда и света». Теперь мы 
проследим зарождение и постепенный рост нашего Союза рабочей 
молодежи…
Аудитория слушала. Пятеро ребят с бритыми головами жадно уставились на лектора 
и затаив дыхание ловили слова. Угольная лампочка, облепленная наросшей паутиной,
 словно улыбалась близоруким глазом, слабо освещая «подпольную организацию» и 
облупившиеся стены.




* * 
*


Следующий сбор был назначен на двенадцать часов ночи – излюбленное время всех 
заговорщиков.

Летний день для Шкиды утомителен. Слишком много движения, слишком много уроков, 
а кроме того, охота и выкупаться сходить, и поиграть в рюхи или в футбол. В 
результате к вечеру полная усталость. Спальни сразу же погрузились в сон, и не 
успел дежурный воспитатель затворить за собою дверь, как снова забегали по 
старому зданию таинственные тени.

Ночной дежурный – Янкель. Он свободно выпускает из здания «заговорщиков» и 
последним уходит сам.

На этот раз сбор происходил в развалинах двухэтажного дома во дворе. Под 
лестницей, в каморке, где еще совсем недавно скрывались Пантелеев и Пыльников, 
светлячками вспыхнули огоньки. Тени собирались опять.

– 
Пароль?
– Деньги 
ваши!
– Будут наши! Проходи, – слышится голос невидимого стража.

Сегодня пришел новый член организации – Воробей. В кружке уже семь человек.

– Как бы не засыпаться! Слишком много коек пустует, – высказывает опасение 
Янкель, но под негодующие окрики он вынужден замолчать.

– Сегодня, товарищи, мы перейдем к разбору Третьего съезда, который знаменует 
собой новый поворот к мирному строительству.

Кружок притих и внимательно слушал, сбившись вокруг мерцающей свечки.

Ночь выдалась мягкая, но с ветерком.

Мефтахудын сидел в дворницкой, повторял наизусть русскую азбуку, иногда 
сбиваясь и заглядывая в букварь. Наконец он поднялся, потянулся, зевнул, 
оглядел кровать и стены.

– Пора спать, – громко произнес он и вышел во двор, чтобы сделать последний в 
этот день обход. В подворотне тихо посвистывал теплый ветер. Он словно целовал, 
ласкал огрубевшие, покрытые жесткой щетиной щеки Мефтахудына… Татарин размяк, 
умилился, пришел в 
восторг:
– Ай да пагодка! Якши! От-чень карашо.

Пребывая в этом восторженном настроении, он тихо зашагал по двору, осматривая 
двери и мурлыкая под нос родную 
песню:
		Ай 
джанай		Каласай.
		Сэкта, 
сэкта		Менела-а-ай.

Вдруг Мефтахудын смолк и насторожился, уставившись испуганными глазами в 
развалины. Оттуда глухо доносились голос