вал 
носом…
Пантелеев сочувственно вздыхал, ощущая острую жалость к коварно обманутой 
любовником бедной Лизе, а Джапаридзе дрался в горячей схватке на стороне 
отважных мушкетеров, целиком погрузившись в пухлый том романа 
Дюма…
Класс разъехался в разные части света: кто к индейцам в прерии, кто на Северный 
полюс. Звонка не услышал никто, и к настоящей жизни из мира грез призвал лишь 
возглас 
Крокодила:
– А где же 
карандаши?
Никто не ответил.

– Где же карандаши? – повторил педагог.

Опять никто не ответил. Воспитанники разбрелись по классу и не обращали 
внимания на воспитателя.

– Отдайте же карандаши! – уже с ноткой отчаяния в голосе прокричал Крокодил.

– Пошел ты, – пробасил Купец, – не зевай, когда не надо.

Ребята рассмеялись.

– Не зевай, Крокодил Крокодилович, – сказал Сашка Пыльников и хлопнул 
воспитателя по плечу.

– Ах, так! – закричал Крокодил. – Так я вам замечание запишу в «Летопись». Мне 
Виктор Николаевич сказал: будут шалить – записывайте.

– Ни хрена, – возразил Ленька Пантелеев. – Всех не перепишете.

– Нет, перепишу, – ответил уже дрожавший от негодования Крокодил. – Я вам 
коллективное замечание напишу… Колл-лективное замечание! – повторил он и, 
осененный этой мыслью, сорвался с места и, схватив усеченный конус и пустой 
ящичек, выбежал из класса.

«Коллективное замечание» он действительно 
записал:




«Воспитанники четвертого отделения похитили у преподавателя карандаши и 
отказались их возвратить, несмотря на требования учителя».




Викниксор заставил класс возвратить карандашные огрызки и оставил все отделение 
на два дня без прогулок.

Класс озлобился.

– Ябеда несчастный! – кричал Японец в набитой до отказа верхней уборной.

– Ябеда! Фискал! Крокодил 
гадов!
– Покрыть его!.. – предложил кто-то.

– 
Втемную!
– Отучить 
фискалить!
Решили крыть.

Вечером, когда Айвазовский вошел в класс, ему на голову набросили чье-то пальто,
 кто-то погасил электричество, затем раздался 
клич:
– 
Бей!
И с каждой парты на голову несчастного халдея полетели тяжеловесные книжные 
тома.

Кто-то загнул по спине Айвазовского поленом. Он закричал жалобно и 
скрипуче:
– Ай! 
Больно!
– Хватит! – крикнул Японец.

Зажгли свет. Крокодил сидел за партой, склонив голову на руки. Со спины у него 
сползало старое, рваное приютское пальто.

Злоба сразу прошла, стало жалко плачущего, избитого халдея.

– Хватит, – повторил Япошка, хотя уже никто не думал продолжать избиение.

Айвазовский поднял голову. Лицо сорокалетнего мужчины было мокро от слез. 
Жалость прошла, стало противно.

– Тьфу… – плюнул Купец. – Как баба какая-то, ревет. А еще халдей… У нас Бебэ и 
тот не заплакал бы. Таких только бить и надо.

Айвазовский жалко улыбнулся и 
сказал:
– Ладно, пустяки.

Стало еще жалостнее… Стало стыдно за 
происшедшее…
– Вы нас простите, Сергей Петрович, – хмуро сказал Японец. – Запишите нам 
коллективное замечание для формы, а как человек – простите.

– Ладно, – повторил Крокодил. – Я вас прощаю и записывать никого не буду.

– Вот это человек, – сказал Пантелеев. – Бьют его, а он прощает. Прямо 
толстовец какой-то, а не халдей.

Айвазовский встал.

– Ну, я 
пойду…
Дойдя до дверей и открыв их, он вдруг круто обернулся и, побагровев всем лицом, 
закричал:
– Я вам покажу, дьяволы!.. Я вам… Сгною! – проревел он и выбежал из класса.




* * 
*


Поведение Айвазовского