транялся Джапаридзе, стоя перед 
толпой внимательно слушавших его ребят. Потом он подошел к умывальнику и с 
видом фокусника начал объяснять изобретение наглядно, производя опыт над 
собственной головой.

– Итак. Я смачиваю свои взбитые волосы обыкновенной сырой водой без каких-либо 
примесей.

Он зачерпнул воды из-под крана и облил голову.

– Затем гребнем я расчесываю волосы, – продолжал он, проделывая сказанное. – А 
теперь наступает главное. Пробор готов, но прическу надо закрепить. Для этого 
мы берем обыкновенное сухое мыло и проводим им по пробору в направлении зачеса, 
чтобы не сбить прически. Через пять минут мыло засохнет, и ваш пробор никогда 
не рассыплется.

Изобретение каждый испытал на себе, и все остались довольны. Правда, было 
некоторое неудобство. От мыла волосы слипались, на них образовывалась крепкая 
кора, и горе тому, кто пробовал почесать зудевший затылок. Рука его не могла 
проникнуть к нужному месту. Кора мешала. Преимущество же было в том, что раз 
зачесанная прическа держалась весь день, а кроме того, придавала волосам особый,
 блестящий вид.

Шкида засверкала новыми проборами, и вновь все тревоги были забыты. А под 
окнами на теплых и пыльных тротуарах снова нежно заворковали парочки голубков.

Но изобретению Дзе не дали хода. Кто-то рассказал об этом Викниксору, а тот из 
предосторожности решил посоветоваться с врачом. Врач и погубил все.

– От таких причесок беда. Насекомые разводятся. Вы запретите им это проделывать,
 а то вся школа обовшивеет.

Этого было вполне достаточно, чтобы на другой день привилегированных старших 
парикмахер без разбора подстриг под «нулевой». Вместе с волосами исчезла и 
любовь. Никто не пошел вечером на свидание с девицами, и те, прождав напрасно, 
ушли.

Республика Шкид проводила весну, солнце уже пригревало по-летнему, и у ребят 
появились другие интересы.

Так как на лето школа осталась на этот раз в городе, надо было искать курорт, и 
его после недолгих поисков нашли в Екатерингофском парке на берегах небольшого 
пруда, около старого Екатерининского дворца. Сюда устремились теперь все 
помыслы шкидцев: к воде, к зелени, к футболу, и здесь за беспрерывной беготней 
постепенно забывались теплые белые весенние ночи, нежные слова и первые 
мальчишеские поцелуи.

На смену любви пришел футбольный мяч, и только Джапаридзе нет-нет да и 
вспоминал с грустью о голубоглазой блондинке из соседнего детдома, и даже, 
пожалуй, не столько о ней, сколько о загубленной своей готовальне, новенькой 
готовальне с бархатным нутром и ровненько уложенными блестящими циркулями. 
Только Дзе гру