вождю. Эмаи радостно встретил гостей и усадил их с собой. И тут только заметил, 
что угощать их ему печем — свинья была съедена.

— Крови! Крови! — вдруг закричали воины, перестав петь.

Рутерфорд уже неплохо понимал новозеландский язык. Но чего хотят воины, он 
понял не сразу.

Впрочем, скоро ему все стало ясно.

Мать Эмаи встала и вошла в толпу, стоявшую вокруг пирующих. Все испуганно 
расступились перед ней. Жадно глядя по сторонам, старуха вдруг увидела свою 
рабыню — женщину лет тридцати. Она схватила ее за руку и вывела на середину 
круга. Рабыня не сопротивлялась. Старуха выхватила из рук сына мэр и убила ее 
одним ударом по голове.

Воины сейчас же принялись рыть яму, чтобы изжарить труп. Нескольких женщин 
послали за хворостом.

Рутерфорд и Джек Маллон уже второй раз присутствовали при людоедстве. Они 
почувствовали страшную тошноту. Брезгливость, жалость, отвращение, злость были 
так сильны, что все закружилось у них перед глазами. Не сговариваясь, они оба 
встали и пошли прочь от поганого пира. Никто их не старался задержать. Они 
зашли в самый дальний конец деревни и улеглись на траву возле частокола.

Там они пролежали до рассвета, глядя на звезды. Утром Рутерфорд заметил в 
частоколе узкую щель, не шире пальца. Он долго внимательно смотрел через нее за 
частокол.



Дом-крепость

С восходом солнца пиршество кончилось, и пирующие разбрелись по хижинам — спать.
 Женщины ушли в поле на работу, и деревня опустела. Несколько воинов, 
охранявших частокол, сидели на солнцепеке с копьями в руках и лениво 
разговаривали. Рутерфорд и Джек Маллон уныло бродили по деревенской улице взад 
и вперед, отгоняя палками тощих собак, норовивших укусить их за ноги.

Эмаи проснулся ровно в полдень и сразу же приказал привести пленников к нему в 
хижину.

Рутерфорд встревожился, узнав, что вождь требует их к себе. А вдруг Эмаи 
рассердился на своих пленников за то, что они так вызывающе ушли вчера с пира?

Но верховный вождь встретил их улыбаясь. Он занят был делом — стряхивал льняной 
тряпочкой пыль с деревянных фигурок, стоявших по углам хижины. Эти фигурки, как 
Рутерфорд узнал впоследствии, были священные изображения предков племени. 
Сделаны они были довольно искусно и награждены такими страшными рожами, что при 
взгляде на них всякий невольно испытывал трепет. Верховный вождь был в то же 
время верховным жрецом и изображения предков хранил в своей хижине.

Рутерфорд искал глазами Эшу. Он всегда предпочитал разговаривать с Эмаи в 
присутствии его дочери, чтобы можно было прибегнуть к ее защите. Но Эшу в 
хижине не было. Она, очевидно, работала в поле с остальными женщинами. Зато 
Рутерфорд заметил в углу мать Эмаи, и ему стало не по себе. Нет, она не 
посоветует своему сыну ничего доброго. К счастью, свирепая старуха крепко спала,
 уткнувшись лицом в сено.

— Вы должны выстроить себе дом, — сказал Эмаи спокойным и даже дружелюбным 
голосом.

Рутерфорд сразу оценил это предложение. Если Эмаи хочет, чтобы они выстроили 
себе дом в его деревне, значит, Эшу права и он не собирается их ни дарить, ни 
есть. Эмаи вопросительно взглянул на Рутерфорда, но Рутерфорд ничего не ответил,
 ожидая, что вождь скажет дальше.

— Я позволяю вам выстроить дом в любом месте деревни, где вам больше понравится,
 — продолжал Эмаи. — Я прикажу женщинам нарезать тростника для стен, а воины 
помогут вам вбить колья в землю. Выстройте себе, если хотите, большой дом, но 
только пусть он не будет больше моего. Ну, что ты скажешь, Желтоголовый?

Рутерфорд задумался.

— Хорошо, — сказал он. — Мы выстроим себе дом, как ты нам велишь. Но нам не 
надо помощи женщин и воинов. Наш дом будет без тростника и без кольев. Мы хотим 
жить в таком доме, в каком жили у себя на родине. А на родине нашей дома совсем 
не похожи на здешние. Позволь нам выстроить такой дом.

— Позволяю, — согласился Эмаи. — Я буду гордиться перед остальными вождями, что