семьянином и очень любил свою дочь. Он ласково похлопал Рутерфорда по плечу. 
Потом стал чертить указательным пальцем на его широкой груди какие-то странные 
и сложные узоры. При этом он что-то с жаром объяснял дочери.

Угостив пленников корнями папоротника, отец и дочь удалились.

Пир продолжался до захода солнца. Свинины по случаю прибытия Эмаи было зажарено 
столько, что даже за ночь не могли съесть ее всю. Недоеденное мясо развесили на 
ветвях деревьев, чтобы собаки не достали его. Новозеландцы держат все свои 
запасы под открытым небом, — обычай запрещает им вносить пищу в хижину.

В сумерках пленников повели спать. Их привели в хижину, такую же, как та, в 
которой они спали прошлую ночь. Только дверь на этот раз была так низка, что 
пролезть в нее можно было лишь на четвереньках. С ними опять ночевали четверо 
вооруженных воинов.

Растянувшись на сене, Рутерфорд вдруг почувствовал под собой что-то твердое.

— Друзья! — закричал он, вскочив. — Смотрите! Они вернули нам наши ножи и 
кисеты с табаком!

Шесть ножей и шесть кисетов лежали на сене.

— Дураки! — закричал Джон Уотсон, схватив свой нож. — Этим ножом я завоюю себе 
свободу.

— Не торопись, Джон, — сказал Рутерфорд. — Нужно действовать осторожно и 
стараться не раздражать их по-пустому. Бежать отсюда нам некуда. Мы можем 
мечтать только о том, чтобы они сохранили нам жизнь.

В этот вечер у пленных моряков впервые появилась слабая надежда.



Пытка

Следующее утро принесло им новое испытание.

На рассвете их с шумом вывели из хижины и в сопровождении всей деревни потащили 
на поляну. В толпе Рутерфорд видел Ренгади, Эмаи и Эшу. Посреди поляны сидело 
несколько сморщенных стариков. Возле каждого из них стояла выдолбленная тыква, 
наполненная до краев какой-то черной жидкостью. В руках они держали множество 
странных предметов, выточенных из костей; одна кость имела форму ножа, другая — 
стамески, третья — пилы, четвертая — шила, пятая — топорика. Все это было очень 
похоже на орудия пытки. Несчастные пленники испугались. Страх их особенно 
усилился, когда Эмаи приказал снять с них куртки и рубахи. Затем их схватили за 
плечи и повалили на траву. Каждого из них держали пять или шесть воинов, так 
что они не могли пошевелиться.

Эмаи поднял руку, и старые колдуны приступили к своей дьявольской работе. Они 
мочили острые костяшки в черной жидкости и резали ими кожу на груди и плечах 
пленников. Для разных порезов они употребляли костяшки разной формы. Кожа 
матросов покрывалась сложнейшими узорами, словно ковер. Татуировщики стирали 
ладонями льющуюся кровь, чтобы она не мешала видеть направление линий. Боль 
была нестерпимая. Едкая черная жидкость жгла тело, как раскаленное железо. Раны 
сейчас же вспухали. Джек Маллон плакал. Смит, Джефферсон и Томпсон громко 
стонали. Джон Уотсон рычал от ярости и пытался укусить державших его дикарей. 
Один только Рутерфорд молчал во время всей операции. Зубы его были крепко 
стиснуты, и из груди не вырвалось ни звука.

Новозеландцы уважали только смелость и терпение. Кто отважен в бою, кто без 
слез и стонов переносит страдания, вызывал их восхищение.

Все воины, окружавшие пленников, были татуированы. Они знали, что боль при 
татуировке так мучительна, что только настоящий герой способен перенести ее не 
крича. И в их глазах Рутерфорд стал героем.

Прошло полтора часа. Грудь и плечи каждого матроса были покрыты густой сетью 
припухших черных порезов. Татуировщики заявили, что работа кончена, и вытерли 
свои инструменты о траву.

Но герою полагается особая татуировка. Чем знаменитее и знатнее новозеландец, 
тем больше он татуирован. И Эмаи приказал в знак особого отличия татуировать 
Рутерфорду бока и спину.

Снова началась мучительная пытка. Товарищи Рутерфорда, которых уже никто не 
трогал, сидели на траве и тихо стонали, потому что все тело их горело и ныло. А 
Рутерфорд молчал, хотя ядовитые ножи вонзались в его спину. Он молчал назло 
своим мучителям. Он стиснул зубы и молчал. Он решил доказать этим людям, что 
они не в состоянии заставить его крикнуть.