берегам Чугатского залива, к северо-западу от Ситки. Это были вернейшие 
союзники Баранова, и многих из них он поселил в Новоархангельской крепости. По 
языку и обычаям они нисколько не отличались от ситкинцев, и Баранов 
воспользовался ими, чтобы встретить гостей так, как здесь было принято.

Чугачи разоделись, раскрасили лица и посыпали себе головы светлым орлиным пухом.
 Подъехав к берегу, ситкинцы начали плясать в своих лодках. Неистовее всех 
плясал возглавлявший их тайон. Он прыгал, размахивая орлиными хвостами.

Это был не Котлеан, это был единственный из ситкинских тайонов, который не 
участвовал в нападении на Архангельскую крепость. Случайно ли или из хитрости, 
но перед этим нападением он отправился куда-то далеко на охоту и вернулся в 
Ситку только тогда, когда все уже было кончено. И то, что ситкинцы послали 
сейчас к Баранову именно этого тайона, доказывало, что они все еще не вполне 
доверяли русским.

Ситкинцы плясали и своих лодках минут пятнадцать. Едва они кончили плясать, как 
на берегу заплясали чугачи. Во время пляски чугачей обе пироги ситкинцев 
подошли к берегу вплотную. Тогда кадьякцы, которых в Новоархангельской крепости 
тоже было немало, пошли в воду, подняли пироги и на руках вынесли на берег 
вместе с сидевшими в них гостями. Не выходя из лодок, ситкинцы любовались 
пляской чугачей до тех нор, пока те не перестали плясать. Наплясавшись, чугачи 
посадили ситкинского тайона на ковер и отнесли в предназначенный для него дом. 
Остальных гостей тоже отнесли на руках, но без ковра. В доме их ждало щедрое 
угощение.

На следующий день ситкинский тайон вместе со свитой направился на «Неву»в гости 
к Лисянскому. Для этого Баранов предоставил им свой собственный ялик. Едва 
отвалив от берега, гости начали петь и плясать. Так, с пением и пляской, они 
взошли на корабль. На шканцах «Невы» они плясали еще не меньше получаса.

Ситкинского тайона, человека немолодого, сопровождала группа воинов, а также 
родная его дочь со своим мужем. Воинов Лисянский приказал угощать наверху, а 
тайона, его дочь и зятя повел к себе в каюту. В каюте они пировали часа два, 
потом вышли на палубу и снова принялись плясать. «Эти люди непрерывно пляшут, — 
пишет Лисянский, — и мне никогда не случалось видеть трех индейцев вместе, 
чтобы они не завели пляски».

Тайон очень интересовался пушками «Невы», внимательно рассмотрел их и попросил 
у Лисянского разрешения выстрелить. Лисянский разрешил. Тайон зарядил пушку и 
выстрелил из нее с полным знанием дела, причем, как отмечает Лисянский, «ни 
сильный звук, ни движения орудия не вызвали у него ни малейшего страха».

Гости уехали на берег, а на другой день покинули Новоархангельскую крепость, 
провожаемые Барановым и пляшущими чугачами, нагруженные подарками. Тайону 
Баранов подарил алый байковый, украшенный горностаями халат, а каждому его 
спутнику — по синему халату. Кроме того, он выдал им по большой оловянной 
медали — в честь заключения мира между русскими и ситкинцами. Прощаясь с 
тайоном, он сказал:

— А все-таки меня удивляет ваш тайон Котлеан. Почему он не приезжает ко мне? 
Неужели у него не хватает смелости? Передай ему, что я жду его в гости, и, если 
он не приедет, я буду думать, что он замышляет против нас что-нибудь дурное.

Эти слова Баранова безусловно были переданы Котлеану, потому что 28 июля тайон 
Котлеан в сопровождении одиннадцати воинов посетил Новоархангельскую крепость. 
Конечно, все они тоже пели и плясали в пирогах. Прежде чем пристать к берегу, 
он прислал Баранову одеяло из чернобурых лисиц, прося, чтобы ему были оказаны 
те же почести, как тому тайону, который приезжал до него. Баранов ответил, что, 
к величайшему сожалению, такие почести никак не могут быть ему оказаны, потому 
что большинство чугачей и кадьякцев находятся далеко на охоте. Хотя 
действительно большинство чугачей и кадьякцев находилось в этот день на охоте, 
но все-таки со стороны Баранова это была только отговорка. Просто ему хотелось 
подчеркнуть, что к своему гостю, бывшему врагу России, он относится вежливо, но 
холодно, и гость безусловно понял это. Однако Котлеан сделал вид, что нисколько 
не уязвлен таким приемом, держался дружелюбно и добродушно.

«Наши посетители, — пишет Лисянский, — были так же раскрашены и покрыты пухом, 
как и прежние, но одежда их была несколько богаче. На Котлеане был английский 
фризовый халат. На голове он носил шапку из черных лисиц. Роста он среднего и 
имеет весьма приятное лицо, черную небольшую бороду и усы. Его считают самым 
искусным стрелком. Он всегда держит при себе до двадцати хороших ружей. 
Несмотря на наш холодный прием, Котлеан погостил у нас до 2 августа и плясал 
каждый день со своими подчиненными».

Баранов и Лисянский подолгу беседовали с ним. Котлеан признавал себя виновным 
во всем, жаловался, что американцы обманули его, и обещал загладить свой 
проступок верностью и дружбой. На прощание Баранов подарил ему табак и синий 
халат с горностаями. Табак был роздан и его воинам. «Прощаясь с нами, — пишет 
Лисянский, — Котлеан изъявил свое сожаление, что не застал кадьякцев, при