стантинович любил  эти стихи и  вид  жандармского
мундира всегда вызывал в нем чувство стыда.
     "Да, у  нас всюду  тайны! Какой позор, какая узость понятий!  Тогда как
"это" не должно быть тайной".
     Он твердо решил теперь, после того как все увидел и услышал, поговорить
с капитаном Невельским. Еще до самого сегодняшнего дня он колебался.
     Когда офицеры пришли домой, Геннадий Иванович сказал жене:
     - Катя! Николай Константинович поступает в нашу экспедицию. Я беру его,
и  он идет с нами на "Байкале". Прошу любить и жаловать первого из офицеров,
отправляющегося со мной добровольно в экспедицию.
     Это намерение Бошняка сразу расположило к  нему обоих супругов. Остаток
вечера провели в дружеских разговорах, как в своей семье. Екатерина Ивановна
заметила,  что Бошняк смущался, когда речь  заходила  об иркутских ссыльных,
пострадавших за декабрьское восстание.
     После ужина  мичман  отправился на отведенную ему квартиру. Он думал  о
Невельском и его жене.
     Бошняку все еще было стыдно. Смольнянка совершила такое же путешествие,
но не придает ему никакого значения. Она  едет с мужем! Какой героизм! Какой
необычайный  человек!  И какие  глаза! Какая  чистота взора,  ясность мысли,
женственность, благородство...
     Образы женщин, которых он желал презирать, подобно Печорину, исчезли из
его головы и разлетелись в пух и прах. Его байроническое настроение и любовь
к Печорину получили первый и сильный удар.  И где? В Охотске! Он чувствовал,
что тут все не так, как в столицах, все наоборот, что это Екатерина Ивановна
может презирать его, а не он ее.
     "Не презирать ее, а удивляться, молиться на нее я  должен. Откуда, как,
почему явилась она здесь, в  Охотске? Любовь! Любовь ее ведет на подвиг. Она
идет туда, а я считаю подвигом свою поездку в Охотск... Я, кажется, счастлив
тем, что она будет рядом, что она хоть изредка посмотрит на
     меня..."
     На миг он подумал, что мог бы  вернуться в Петербург. Уж там он выказал
бы все  свое  разочарование и  презрение,  сравнив  суетный свет с подвигами
героев на Востоке. Он,  кажется, и ехал  в  Сибирь  ради того,  чтобы  потом
показать "свету", как устал и как всем пренебрегает, хотя бы по службе в это
время  приходилось  исполнять  разную  черную  работу  и  школить  матросню,
натаскивая  ее в шагистике. Теперь он почувствовал, что все это смешная игра
-  все его былые замыслы,- и  что жизнь предоставляет  ему случай  совершить
настоящие  подвиги, о  которых, быть может,  никто не узнает,  но он  все же
будет участвовать в великом деле.
     "Я пойду с экспедицией! - решил  он.- Неужели, я полный  сил, здоровья,
испугаюсь  жизни  -в  пустыне,  когда юная  женщина  не  боится?  Смею ли  я
довольствоваться тем, что видел только подготовку?"
     Желание  вернуться  в  Петербург еще  жило в нем и  боролось  с  жаждой
подвига.
     - Какой прекрасный молодой человек,- говорил  жене Невельской на другой
день  вечером,-  сама  судьба послала  его мне.  Он  быстр,  распорядителен,
настойчив, умеет слушать, сошелся с людьми, всем интересуется.
     - Я счастлива, если он будет тебе хорошим помощником. Утром на пристани
чернела толпа людей. Катя, подойдя к
     берегу, увидела женщин с маленькими детьми. Всюду были разбросаны вещи,
сундучки, узлы. Лица женщин  скорбны. Вид у всех такой, как будто происходит
народное бедствие.
     - Люди ждут отправки в Петровское,- хладнокровно сказал  муж.- И тут же
собрались провожающие и, видно, зевак
     немало.
     Он  как  будто не видел страданий,  что написаны были на  лицах  бедных
женщин.
     У Кати сжалось сердце. Она подошла к толпе. Женщины стали  кланяться ей
поясными поклонами.  Она  разговорилась с ними.  Оказалось,  что  это  семьи
матросов и казаков ждут по-
     650
     грузки  на "Байкал".  У трех семей отцы  зимовали в заливе Счастья, а у
двух - отправлялись вместе со всеми на "Байкале".
     Невельской  заметил  беспокойство  жены,  велел  загребному  со  своего
вельбота взять людей и  написал записку  командиру "Байкала" Шарипову, чтобы
тот не  держал женщин с детьми на берегу и на палубе, а сразу же поместил их
в каюте.
     Вечером Невельские приехали  на  судно.  Погрузка уже закончилась, и те
женщины, которых видела Екатерина Ивановна на  берегу, находились в каюте на
одних  нарах  с  матросами. Тут  же приютились дети.  Все  было загромождено
вещами.
     Екатерина Ивановна,  видя  женщин  с  детьми в  таком тесном помещении,
подумала,  что  офицеры  могли бы  уступить  им  одну-две  каюты.  Но она  с
удивлени