аписи. В уме  его,  как я  всегда, когда он  готовился  к делу, складывался
обширный план,  он все глубже и глубже проникал мысленно  в самые мельчайшие
подробности этого плана,  и  всякая  мелочь заботила его, а  иногда вызывала
тревогу.  Теперь капитан  был свободен от тех мучений,  что  испытывал  он в
прошлом году, и вся  его энергия была  направлена на обдумывание предстоящих
описей, на подбор людей, на заготовку припасов и продуктов.
     Другое движение мысли было как бы вширь, он старался  проникнуть умом в
те  дали  края,  в  которых, как  он  полагал, таились  цель  и  смысл всего
происходившего.
     Екатерина  Ивановна  переносила  дорогу  хорошо.  Она  не  зря  скакала
несколько дней верхом во время переезда из Горячинска. У нее и прежде навыки
к верховой езде  были не меньше, чем у Екатерины Николаевны и  Элиз, которым
она  старалась подражать  после их беспримерного путешествия. Но вскоре  муж
заметил, что Екатерине Ивановне трудно, но она терпит.
     - Тебе плохо, мой друг?
     - О нет! - отвечала она.
     Но лицо ее было бледно. На остановках она  часто просила мужа  оставить
ее в палатке одну с горничной Дуняшей.
     "Бедная  моя Катя,- думал Геннадий Иванович, глядя, как она свешивается
с седла то на одну сторону, то на другую.- Зачем я  взял тебя с собой?" Тело
ее, видимо, было избито непрерывной ездой. Она упрямо отказывалась ехать все
время в "качке" и пересаживалась то в особое дамское,  похожее  на кресло, а
за последние дни - иногда - в мужское седло.
     - Геннадий, прошу  тебя, поезжай вперед и не смотри  на  меня,- шутливо
говорила она.- Я лягу в гамак и отдохну, но позже...
     Она помнила, как на этом же пути в позапрошлом году вызвала нарекания и
упреки Николая Николаевича  и его  спутников Екатерина Николаевна п как  она
оказалась  чуть ли  не  обузой для экспедиции.  Помня  это путешествие и все
приключения  и неприятности его, Екатерина Николаевна до сих  пор терпеть не
могла Струве.
     Катя совсем  не хотела обнаружить свою слабость и оказаться в  таком же
положении.  Она не желала быть в тягость другим и заставляла себя ехать. Она
хотела, чтобы  ее муж гор-дился ею. Замечание, которое сделал Муравьев своей
жене, она принимала и на свой счет.
     Она помнила  и другое, что  Екатерина Николаевна все  же подчинилась  и
послушалась мужа, который требовал от нее лишь одного -  терпеть и привыкать
к седлу, и ей после этого действительно стало легче.
     Она знала, что муж никогда не упрекнет ее.
     Сначала  у  Кати  болели  только  ноги и  спина. Но  за  последние  дни
появились острые боли  в животе.  "Это  от непривычки! -полагала  она.- Надо
терпеть!" Она бледнела, худела, по улыбалась.
     Муж   тревожился.   Начались  отроги  последнего  хребта,   приходилось
переправляться через горные потоки.
     В душе Кате ужасно нравилось, что муж такой герой, а так тревожится  за
нее,  так пугается каждого признака ее страданий и озабоченно расспрашивает,
когда что-нибудь замечает. Он очень чуток и видит все.
     Она успокаивала его и переносила боль, чувствуя, что это все ради него.
Лишь сон  успокаивал ее. Она каждый вечер ждала, что наутро  уже привыкнет и
боли прекратятся и она
     635
     встанет такая  же  здоровая,  какой была всегда. И на  самом  деле  она
вставала бодрая и  веселая. Но  стоило  пуститься в  путь, как тело начинало
ныть, настроение падало, тряска бередила больной живот... Она терпела, ждала
остановки  на  обед, ложилась  в  гамак,  а  потом  ждала  ночлега  и  опять
надеялась, что утром встанет здоровая...
     "Зачем я ее взял?" -  упрекал себя Невельской. Когда-то он сам  говорил
ей, что  не надо поддаваться усталости, а теперь сетовал на себя за это. Его
советы  оборачивались против  него самого.  А  она так упрямо  следовала его
советам. "Что я наделал!  Если бы я знал, я бы никогда  не говорил ей ничего
подобного".
     В полдень на остановке Екатерина Ивановна подъехала и подняла сетку. По
ее потному, посеревшему  лицу видно было, что  ей очень  плохо. Она положила
обе руки ему на плечи и, сделав усилие, стала слезать.
     - Что с тобой?
     - Я  должна закалиться  и  привыкнуть, не  бойся  за  меня...  Я  знаю,
Екатерина Николаевна  мне  говорила, надо перетерпеть... Видишь,- улыбнулась
она, вставая на ноги,-  я совсем не разбита, как тебе кажется, не  думай так
обо мне.
     "Лучше  бы ты  жила в  Иркутске",- думал Невельской. Ее взор, казалось,
спрашивал: "Ты боишься, что я буду в тягость экспедиции?"
     - Мне  гораздо лучше! -  сказала  Екатерина Ивановна, идя к палатке, и,
вдруг обернувшись, словно догадываясь о его мыслях, взглянула настороженно.-
Поверь, тебе только кажется, что мне так тяжело! Немного ломит ноги...
     "Нет, она совсем разбита",-  думал тем временем  Геннадий. Он больше не
верил ее словам.
     Разбили палатку. Дуняша, служанка Кати,- "смешная индюшка", как в шутку
называла ее  молодая  госпожа, с  тех  пор  как в  пути  она надела  мужское
платье,- опять сказала Геннадию Ивановичу, что к барыне нельзя, а сама  ушла
в  палатку.  Они там долго  пробыли одни. За  Геннадием Ивановичем прислали,
когда Катя легла. Видно, ей стало полегч