евельской. Его  мир  прекрасен! Люди,  живущие  в  нем, должны  быть
необыкновенными".
     В Горячинске  сестры много ездили верхом. Катя все уверенней  сидела  в
седле.  Она настойчиво  училась, желая,  как  она  говорила,  ездить не хуже
Екатерины Николаевны, совершившей беспримерное путешествие в Охотск.
     Иногда сам дядя учил  ее скакать через препятствия и переезжать  верхом
горные речки. Дядя - старый офицер, участник балканских походов - прекрасный
наездник.
     Часто Катя одна выезжала на берег Байкала и останавливалась на скале, в
раздумье  глядя  с  огромной высоты  на бесконечную гладь  воды, по  которой
разбегался видимыми струями и пятнами ветер. Здесь Катя много думала о своих
отношениях  с Геннадием Ивановичем. Теперь,  вдали  от Иркутска,  на берегах
озера-моря, она понимала, что не зря люди  испытывают к нему ненависть,  они
завидуют ему.
     Казалось,  есть глубочайший смысл в  том, что  произошла размолвка. Она
по-другому  на все  взглянула. И теперь думала, что, встреть его  снова, она
почувствовала бы себя виноватой перед тетей и дядей, но снова охотно слушала
бы  его. Иногда  ей казалось, что она  глубоко любит Невельского  и любовь к
нему только теперь созрела.
     Но Пехтерь - жених... Все за него, все решено.
     С пароходом приходили  письма от Пехтеря. Он очень  остроумно  описывал
мелкие события  иркутской  жизни. Свои отношения  с чиновниками,  с которыми
служил в канцелярии  генерал-губернатора, изображал  в  несколько комическом
виде.
     Письма очень хороши, в  них ни единой тени, ни лишнего  слова, но много
тонко  выраженного уважения,  преклонения и нежности...  Иногда - засушенный
цветок, сорванный на прогулке во  время раздумий там, где  бывали  вместе...
Немного сентиментально, но в таком письме - трогательно.
     Катя  втайне желала поскорее  видеть жениха  и  выйти замуж,  чтобы все
закончилось, чтобы забыть свои неприятности п не доставлять тревог семье.
     Дядя  излечился, и вся семья снова отправляется в  Иркутск, па этот раз
по сухопутью, на лошадях.
     Дорога  спускалась  на  юг  в отдалении от  моря, а потом  огибала его,
кое-где выходя  на берег.  Иногда Байкал открывался во  всю ширь.  Вид моря,
огромного,  девственного  в  своей  голубизне,  редких парусных судов на его
блестящей поверхности, этих скал отвесных, этих великих иссиня-черных  лесов
на  огромных  хребтах  и панорамы гор, открывавшихся с каждого луга, с поймы
моря, гор, из которых, как уверял  дядя,  вытекали  реки,  впадающие  уже  в
бассейн Амура,- опять напоминали капитана Невельского.
     Ехали с  лакеями, горничными и казаками. Для девиц  взяты были у  бурят
иноходцы, и сестры  по большей части скакали верхом. Ночевали в палатках или
в избах у русских крестьян. Всюду губернатора встречали хлебом-солью.
     Подъезжая к  Иркутску, к  перевозу через  Ангару,  Катя радовалась, что
сейчас она погрузится в привычную суету городской жизни.
     Ангара -  это серебристо-голубой ключ в  пятьсот сажен шириной, зловеще
быстрый, запавший между лесов и гор. За пей знакомые дома, соборы, дворец...
     Жених явился к переправе с цветами. Это, конечно,  из маленького имения
его дяди, Ришье. Катя с радостью встретила учтивого и веселого Пехтеря, п он
понял, что будет с ней счастлив.
     Явилось сразу множество дел.
     Оказывается,  уже не  те  капоры, другая  отделка, немного иной покрой.
Несколько журналов из Парижа и Петербурга лежали дома. Это события! Заказы в
магазины столицы посылались заранее. Кажется, пока путешествовали на курорт,
жизнь сделала необычайный скачок. Посылки пришли на этих же днях; все именно
такое, как в журналах. Такая радость! Не только пейзажи, как уверял дядя, но
и вид новых платьев излечивает Душу.
     Но подвенечного еще не заказывали.
     Муравьевы выехали  в  Петербург. И  среди дам  это  толковалось  в  том
смысле, что Николай Николаевич будет хлопотать о разрешении на выезд с женой
за границу на отдых, в Париж, к ее родным.
     Дядя  в  "контрах"  с  Николаем Николаевичем.  Он  остался  не  доволен
некоторыми его распоряжениями, а более  всего  тем, что Муравьев  не  его, а
Запольского оставил за себя. Дядя сказал раздраженно, что собирается уезжать
на будущий год из Восточной Сибири.
     Где-то в глубине души Катя знала, что Муравьев едет в Петербург  далеко
не из-за желания выхлопотать жене поездку в Париж.
     580
     ...Начинался такой  же веселый сезон,  как и в  прошлом  году. Молодежь
собиралась то  в  одном доме, то  в другом. Пехтерь был прелестен,  танцевал
прекрасно.  Но  чего-то не  хватало.  Платья  и  новинки  ненадолго  увлекли
Екатерину  Ивановну. Хотелось  чего-то  другого.  Опять  стало  скучно,  она
говорила  сестре,  что  ищет  каких-то  новых  горизонтов,  что  здесь  люди
ничтожны, читала  Грибоедова, и  ей казалось, что живет в обществе Фамусова.
Она чего-то ждала. Свадьба представлялась ей избавлением.
     - Но что, если я люблю господина Невельского? - спрашивала она сестру.
     - Да,  ты его не забываешь...- кокетливо  ответила  сестричка.- А вчера
любила Пехтеря?
     Саша тоже  не  забывала Геннадия  Ивановича. Но  в  любовь  Кати  плохо
верила.
     "Ах, Катя! Впрочем, как говорят, любовь зла...