ановились все умелей,  ум
развивался.  В  труде он  постигал,  что  означает усталость отца,  заботы
матери.  Он  приучался любить животных,  птиц,  пашню.  В  такой жизни все
любопытно,  каждое  дело  становится школой  и  заменяет  те  раздражающие
зрелища и книги, без которых скучает и находит жизнь свою пустой городской
подросток.  Такая жизнь занимает ум и руки куда сильней, чем книги про то,
как работает, живет и страдает русский мужичок.
     Мать учила не подглядывать,  не подслушивать, не смеяться над хромым,
больным,  слабым,  поклониться вежливо старшим,  войдя в дом, снять картуз
или шапку,  перекреститься на иконы,  драла уши за скверное слово, хвалила
за удаль, за подмогу.
     За вранье или за ябеду отец давал по затылку, а дед драл за уши.
     — Васька,  ты молодец,  ты все можешь,  если постараешься, — говорила
мать,  и Ваське хотелось сделать так,  как она желает, показать ей, что он
именно таков.
     А если Наталья хотела возбудить гордость в ком-нибудь из сыновей,  то
говорила с досадой: «Ты дурак, не способен на такое дело».
     Другой,  наслушавшись от хитреца или злодея, что он дурак, решит, что
так и  есть в самом деле.  Злой и скудоумный хитрец попытается забить ум в
ближнем,  называя его дураком,  чтобы сесть ему на шею. Но мать не злодей,
знает,  что и когда сказать ребенку.  Она знает:  Васька горд и непременно
захочет доказать, что способен ко всякому делу.
     Примеров не было близких, чтобы лгать, красть, пакостничать. А если и
случалось,  что,  например,  надувал  Федор  Барабанов  гольдов,  то  Вася
понимал, как это плохо наживаться на чужой беде.
     Вася и Петр часто слыхали сказки бабки и матери,  рассказы отца, деда
о жизни на старых местах,  о поездках,  о встречах с людьми. Васька помнил
каждый  из   этих  рассказов,   как   городской  малыш  помнит  содержание
прочитанной книги.
     А отец его, не в пример другим, знал, о чем говорить при детях. Он не
с восторгом рассказывал, что торгаш смухлевал и набил мошну, или объегорил
другого торгаша,  или испортил девку-раззяву,  не смаковал про жестокость,
лупку,  разврат в надежде, что малые глупы, не поймут, или совсем не думая
о них.
     Но как торгаш хотел взять Дельдику в  рабыни и  пакостничать,  а отец
ему за  это наклал по шее и  чуть не развалил весь дом и  как потом другие
торгаши завопили,  где  только  возможно стали  кричать,  что,  мол,  Егор
честных соседей обижает, — про это Вася слыхал.
     Бывал он  у  гольдов,  ездил к  Сашке,  жил у  того как свой,  учился
говорить  по-гольдски  и  по-китайски,  слыхал  разные  рассказы Савоськи,
китайцев, Покпы, Айдамбо.
     Из  ружья стрелять умел,  ходил на  лыжах,  греб в  лодке,  пахал без
огрехов и  хватал глубоко,  мог выпариться в бане в страшной жаре и бегать
на лыжах, когда птица мерзнет, рубил топором, мыл золото.
     Сильно занимали его проходящие пароходы и  люди,  проезжающие на них.
Тот мир казался ему куда лучше своего, домашнего. Рано заметил Васька, что
и там отца его со «штанами» знают и уважают.
     Телеграфист пробудил у Васи интерес к книжке и картинкам.  Отец отдал
мальчика учиться,  считать и  писать  не  к  попу,  который был  назойлив,
властен,  с загребущими руками,  а к Вихлянцеву. Васька бегал через реку и
учился охотно.
     Вихлянцев его учил и сам учился. Знаний он вкладывал немного в Васину
голову,  но они ложились там прочно.  Если удавалось купить у  торговца на
баркасе или получить в  подарок или в  обмен на звериное мясо от проезжего
новую книгу, это было праздником, событием для Сергея и Васи.
     На   баркасах  среди  других  книг   доставали  Пушкина,   Некрасова,
Загоскина. Однако выменянные книги были не все хороши, их было мало.
     И оттого,  что знания доставались с трудом, Васька никогда не был ими
перекормлен,  как  барчук  дорогой  пищей,  что  опротивела ему.  Цены  ей
барчук-не знает и, какого стоит она труда людям, знать не хочет.
     Вихлянцев обязан был учить Ваську счету и  письму.  Но он рассказывал
про моря, про разные страны, про электричество и про все, что сам узнавал.
Мальчик  выучил  много  стихов  Кольцова.  Вихлянцев сам  не  крепко  знал
историю: все, что было до Михаила Романова, путалось в его голове.
     Про  Петра  говорил  Сергей  с  особенным увлечением.  Еще  любил  он
порассказать Ваське, что пишут в газетах.
     Егор понимал прекрасно,  что за ту муку,  которую он дает Сергею, мог
бы  тот гораздо меньше заниматься с  Васькой,  но платы не прибавлял.  Ему
казалось,  что если набавит,  то  будет это нехорошо,  погубит он дружбу и
восторг,  что владеют и сыном и Сергеем.  Однако всегда держал он Сергея в
памяти и всегда помнил всякую его нужду и пособлял ему осторожно.
     Старший сын