ырем семьям староселов прибавлялись еще четыре семьи:
гольда, солдата, китайца и каторжника.
     Кузнецовым жилось тесно, и они задумали выделить Федю и поставить ему
новый дом.  А глядя на них,  и Бормотовы решили,  что надо построить новый
дом молодым.
     Только Агафон, Авраамий, Николай, Володька и Савоська жили без семей,
по-прежнему работая на других более, чем на себя.


                        ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ

     По  льду  Амура  тракт  обычно  открывали в  декабре,  после  Николы.
Проезжал кто-нибудь из начальства,  проверял, поставлены ли вешки. На этот
раз ждали нового станового Телятева.  Мужики знали,  что это он летом взял
двадцать пять  рублей  у  Агафьи  за  то,  что  отпустил с  разбитой баржи
каторжанку Ольгу.
     — Что-то  черт  с  граблями не  едет, —  говорил  про  него  Силин. —
Наверно, запьянствовал...
     Силин,   рыбачивший  на  прорубях,  уверял,  что  шуга —  битый  лед,
намерзший под материковым,  становым, —  уже не цепляет снастевых веревок,
значит лед утолщился, стал крепок, поэтому и перевозки скоро начнутся.
     Мороз  все  крепчал.  Под  дальним берегом курились обширные полыньи,
застилая и сопки и реку густым туманом.
     Как-то ранним утром во мгле послышался звон колокольцев.
     — Едет!
     Открытие тракта —  большое событие.  До  того живут мужики всю осень,
как на необитаемом острове.
     Все собрались у  почтового станка —  избенки,  построенной солдатами,
около которой стоял полосатый столб с орлом.
     — Что  нос  трешь? —   спрашивал  Савоська  у  Егора.   Старый  гольд
перепоясан кушаком по-ямщицки, с кнутом в руках. — У русского нос большой,
поэтому мерзнет.
     Колокольцы быстро приближались. Рослые гнедые мчали вовсю. Не сбавляя
бега,  кони  поднялись на  обрыв и,  кидая кошевку по  рытвинам в  снегах,
понесли мимо изб. Правил вятский ямщик Протасий Городилов.
     — Потише! Потише!.. — раздался тонкий голос станового.
     Доха  его  распахнулась,  между  красных мехов  стало  видно  бледное
плоское лицо в веснушках.
     Протасий уперся  ногой  в  корку  снега.  Возок  валило набок.  Ямщик
спрыгнул, налег грудью на облучок. Крестьяне остановили коней.
     Становой вылез и, волоча шубу, пошел в избу Барабановых. За ним вылез
из кошевки сопровождавший своего начальника полицейский.
     — Здравствуй, хозяйка! — входя в дом, кивнул становой Агафье.
     Мужики  обступили взмыленных коней,  помогали  ямщику  распрягать их,
закладывали  в  кошевку  своих,  свежих.  Потом  все  отправились  к  избе
Барабановых.
     — Посмотреть,   что  за  новый  становой! —  приговаривал  Тимоха,  с
деланным страхом забираясь на крыльцо.
     — Телятев!  Не  в  насмешку ли теленком назван, —  молвил Егор. —  Но
зубы, как у хорька.
     — Людьми торговал, — подтвердил Тимоха. — Слупил большую деньгу.
     Силин приоткрыл дверь, заглянул, отпрянул, прикрыв ее, перекрестился,
посмотрел на  Егора,  потом снова приотворил и,  набравшись духу,  вошел в
избу.
     Мужики, кланяясь и снимая шапки, вошли за ним.
     Становой,  сидя за столом,  пил водку и  закусывал.  Перед ним стояла
черная и красная икра,  осетрина,  копченая горбуша.  У самовара хлопотала
тучная Барабаниха. В синем платке она казалась еще смуглей.
     — Рыба если обмякнет,  то, как ее ни копти, сгниет, — из кожи вон лез
перед становым Федор. —  Я  первый тут  стал коптить рыбу.  Как  поймаешь,
скорей надо вешать в дым. Вот покушайте.
     — Созвать всех, —  показывая бледным,  дряблым,  маленьким пальцем на
мужиков, вымолвил Телятев.
     Рыжий и тщедушный, с бабьим голосом, становой совсем не представлялся
мужикам грозным начальником.  Он казался вялым,  мерклым, все делал словно
нехотя, небрежно: не то был обижен, не то ему все не нравилось.
     — Да все вот пришли, — приговаривал Барабанов.
     — Все собрались? — косо взглянув на мужиков, спросил Телятев.
     — Все...
     Становой нахмурился и, не обращая никакого внимания на мужиков, опять
как  бы  нехотя стал тыкать вилкой в  тарелку.  Тут же  сидел полицейский,
уплетая икру и копченую рыбу.
     После завтрака Телятев поднялся. Сразу вскочил полицейский.
     Федор надел на станового шубу.
     Ни на кого не глядя, Телятев прошел мимо расступившихся мужиков.
     — Покажи мне деревню, — сказал он на улице Федору.
     Но что бы тот ни показывал, становой хмурился недовольно и смотрел на
все так,  словно все это было ни к чему, а когда ему показали мельницу, он
махнул рукой и отвернулся.
     Илья  держал коней.  Егор не  пошел с  начальством.  Остальные мужики
ходили следом за Телятевым.
     Никто не  мог  понять,  что все это означает.  Опился ли  становой по
дороге и  теперь не  в  своем уме с  похмелья,  или у  него какой-то  злой
умысел?..
     Телятев вдруг  пошел  быстро к  барабановской избе,  приказав мужикам
следовать за собой. Он опять велел позвать всех. Кликнули Егора.
     — Так хорошо живете? — когда все собрались, спросил Телятев, улыбаясь
как-то кисло.
     — Не жалуемся, — отозвались мужики.
     Вялый