права, далеко 
превосходящие те, которыми пользовался кто-либо из мирских властителей 
христианского Запада72. Апологеты католицизма, с другой стороны, стремясь 
опровергнуть преувеличенные притязания позднейших сицилийских правителей, 
приложили огромные усилия, чтобы доказать, что на самом деле папа уступил очень 
мало. Недавние исследования подтверждают их правоту. Безусловно, статус легата 
был отобран у епископа Робера, но стоит заметить, что Урбан в письме не 
передавал его официально Рожеру, но позволил ему действовать вместо легата 
(«Legati vice»). Более того, папское послание было просто письменным 
подтверждением более ранней устной договоренности. Папа мог основываться на 
своих обещаниях, данных незадолго до этого в Капуе и Салерно, действия Рожера 
по отношению к церкви в предшествующие десять лет свидетельствуют о том, что он 
приписал себе полномочия папского легата уже после визита Урбана в 1088 г. Этим 
объясняется его гнев по поводу назначения Робера — единственный случай в его 
жизни, когда он поднял руку на представителя духовенства.
        Если мы принимаем современную интерпретацию письма папы, оно 
оказывается всего лишь записью соглашения десятилетней давности, выгодного для 
обеих сторон. Власть, предоставленная Рожеру, не была абсолютной и не долго 
оставалась уникальной: спустя несколько лет король Генрих II получил почти 
такие же права в отношении английской церкви. Но не стоит на этом основании ее 
недооценивать. У Рожера теперь имелись подтвержденные в письменной форме 
полномочия от Рима, позволявшие ему принимать решения по своему усмотрению, что 
было бы невозможно при наличии на Сицилии полноценного папского 
представительства. Он обрел таким образом реальную власть над латинской 
церковью на своих территориях, в той же мере, в какой он имел ее над 
православными и мусульманскими общинами. Если он и не добился столь блестящей 
дипломатической победы, как прежде предполагалось, то безусловно преуспел в 
достижении своих целей73.
        Папа Урбан не был единственным выдающимся церковным деятелем, 
появившимся под стенами Капуи в те летние дни 1098 г. Святой Ансельм, 
архиепископ Кентерберийский, лангобард по рождению, покинул в отчаянии Англию в 
предыдушем октябре — Вильгельм Руфус уже не в первый раз отравлял его жизнь — и 
находился неподалеку от осажденного города. Рожер Борса отправил ему письмо с 
приглашением посетить осаждающих. Как рассказывает друг и биограф Ансельма, 
монах Эадмер (сопровождавший его), Ансельм принял приглашение и оставался у 
Капуи вплоть до падения города, «живя в палатках, поставленных в стороне от 
шума и суеты военного лагеря». Вскоре после его приезда к нему присоединился 
папа. Дальнейшую историю лучше изложить словами Эадмера: «Святейший папа и 
Ансельм были соседями при осаде... они, казалось, жили одним домом, а не двумя, 
и каждый, кто по своей воле являлся с визитом к папе, навещал по пути Ансельма. 
В действительности многие, кто боялся приблизиться к папе, спешили зайти к 
Ансельму, ведомые той любовью, которая не знает страха. К величию папы 
допускались только богатые; человечность Ансельма давала приют всем без 
исключения. А кого я имею в виду под всеми? Даже язычников, наряду с 
христианами. Это были действительно язычники, поскольку граф Сицилии, вассал 
герцога Рожера, взял их с собой в количестве нескольких тысяч. Некоторые из них,
 говорю я вам, потрясенные рассказами о доброте Ансельма, которые ходили среди 
них, зачастили в наш лагерь. Они с благодарностью принимали пищу, которую 
Ансельм им предлагал, и возвращались к собственному народу, описывая его 
удивительную доброту. В результате он заслужил такое уважение среди них, что, 
когда мы проходили через их лагерь — поскольку они жили вместе в одном лагере — 
громадная толпа, воздевшая руки к небесам, призывала благословение на его 
голову, а затем поцеловала ему руку, по своему обычаю, они почтительно 
преклонили перед ним колени, благодаря его за доброту и щедрость. Многие из них 
даже, как нам стало известно, добровольно следовали поучениям Ансельма и 
возложили бы на себя узы христианской веры, если бы не боялись гнева своего 
графа. Ибо воистину он не желал, чтобы кто-то из них становился 
христианиномбезнаказанно. Из каких соображений — если позволительно употребить 
такое слово — он так поступал, меня не касается: пусть это остается между ним и 
Богом».
        Эадмер не самый объективный биограф, и трудно поверить, что сарацинские 
войска графа Рожера были столь многочисленны и столь восторженны, как он 
описывает. В его рассказе содержится, однако, интересное упоминание о том, что 
граф не позволял сарацинам принимать христианство. В последующие годы 
правителей Сицилии не раз жестоко проклинали за то, что они хладнокровно 
посылали мусульманские войска на своих христианских врагов и яростно 
противились любым попыткам миссионерства. Фанатичным средневековым умам такая 
политика казалась аморальной, но она полностью оправдала себя на практике. 
Прежде всего, создав отборные войска из сарацинских воинов под командой 
сарацинских военачальников, использовавшие традиционные методы ведения войны, 
Рожер нашел полезное применение боевому духу и военным талантам своих 
мусульманских подданных; в результате они не чувствовали себя людьми второго 
сорта, а, напротив, гордились тем, что участвуют в делах нового сицилийского 
государства. Во-вторых, он знал, какое разрушительное воздействие оказывают 
любые религиозные санкции на боеспособность христианской армии. Его отношения с 
папством были вполне дружественными, но никто не ведал, сколь долго они такими 
останутся. Только при наличии сильного исламского подразделения в его войске он 
мог гарантировать, что в случае разрыва с папой в его распоряжении останется 
корпус первоклассных воинов, всецело ему преданных. Наконец, присутствие 
сарацинского подразделения делало армию графа самой сильной на полуострове, 
обеспечивая ей превосходство над войсками Капуи и даже армией графа Апулии.
        Рожер со временем все больше проникался уважением к военному искусству 
сарацин, и одновременно нечто подобное происходило в админи