|
а Сариолена Вокулу, Нония Аттиана и Цестия Севера783, которые во
времена Нерона прославились своими многочисленными доносами. Над Сариоленом
тяготела к тому же память о преступлениях, совершенных им совсем недавно, в
правление Вителлия, при котором он пытался играть ту же роль, что и при Нероне.
Сенаторы поносили Вокулу и грозили ему кулаками, пока не заставили его покинуть
курию. Следом за ним был изгнан из зала Пакций Африкан784; его обвиняли в том,
что он указал Нерону на братьев Скрибониев, славных своим богатством и
постоянно царившим между ними согласием, и тем самым подстроил их гибель785.
Признать свою вину Африкан не смел, отрицать не мог. Тогда, вместо того чтобы
защищаться, он обратился к осыпавшему его вопросами Вибию Криспу и напомнил,
что тот тоже был замешан в этом деле; так он избавился от самого яростного из
своих обвинителей, разделив с ним вину.
42. Немалую славу стяжал себе в этот день твоим красноречием и
преданностью интересам семьи Випстан Мессала, который решился выступить, хотя
не достиг еще даже сенаторского возраста786, и умолял о снисхождении к своему
брату Аквилию Регулу787. Регула, хитростью и коварством погубившего семьи
Крассов788 и Орфита789, люто ненавидели. Еще юношей он по собственному почину
выступил в роли обвинителя, причем, как все считали, ему тогда ничто не
угрожало и толкало его на этот путь одно лишь желание выдвинуться790. Если бы
теперь сенат начал рассматривать его дело, на него немедленно обрушилась бы
месть вдовы Красса Сульпиции Претекстаты и ее четверых детей. Поэтому Мессала
не стал говорить ни о самом деле, ни об обвиняемом, а просто защищал попавшего
в беду брата и уже разжалобил кое-кого из сенаторов, когда Курций Монтан791
резко прервал его и предъявил Регулу чудовищное обвинение: после гибели Гальбы
Регул якобы заплатил убийцам Пизона, и когда те принесли ему голову жертвы,
яростно впился в нее зубами792. «К этому уж во всяком случае Нерон тебя не
принуждал, — продолжал Монтан, — и творить такие зверства не нужно было ни ради
спасения жизни, ни ради сохранения своего положения. Да и довольно уже мы
наслушались оправданий людей, которые предпочитали губить других, лишь бы
отвести опасность от себя793. Тебе же вообще ничто не угрожало: отец твой был в
изгнании, имущество поделено между кредиторами, сам ты — слишком молод, чтобы
добиваться должностей, Нерону нечего было у тебя отнять и нечего тебя бояться.
Ты был еще безвестен и ни разу еще не защищал никого в суде, но жестокая,
алчная душа твоя уже жаждала крови честных людей; лишь когда ты сумел украсть с
погребального костра республики достояние консуляриев794, засунуть себе в пасть
семь миллионов сестерциев и сделаться жрецом, когда получил возможность губить
без разбора невинных детей, покрытых славой старцев и благородных женщин, когда
смог упрекнуть Нерона, будто он действует недостаточно решительно, тратя свои
силы и силы своих доносчиков на уничтожение одной или другой семьи, вместо того
чтобы казнить разом весь сенат, — вот тогда ты почувствовал, наконец,
удовлетворение. Спасите же, отцы-сенаторы, и сохраните в своей среде человека
столь тонкого ума; да послужит он образцом всему нашему веку, и как старики
наши стремились подражать Марцеллу и Криспу, так пусть наши юноши следуют
примеру Регула. Подлость и в беде находит себе последователей, — что же будет,
если мы дадим ей расцвести и набраться сил? Вы боитесь обидеть его, пока он еще
только квесторий, так как же поднимется у вас на него рука, когда он станет
претором и консулом? Неужели вы думаете, что Нерон — последний из тиранов? И
после смерти Тиберия, и после смерти Гая люди тоже думали так, но всегда
являлся новый тиран, еще более гнусный, еще более свирепый, чем прежние. Нам
нечего бояться Веспасиана — он настоящий принцепс и по возрасту, и по
умеренности, его возрасту подобающей. Но люди уходят, примеры остаются795. Мы
слабеем, отцы-сенаторы; уж мы не тот сенат, который после убийства Нерона
требовал наказать его подручных и доносчиков так, как наказывали подобных людей
наши предки. Лучший день после смерти дурного государя — первый день».
43. Сенаторы с таким сочувствием слушали Монтана, что Гельвидий вновь
загорелся надеждой свалить Марцелла. Он начал с похвалы Клувию Руфу, который ни
свой выдающийся ораторский талант, ни свое огромное богатство ни разу во
времена Нерона не использовал кому-нибудь во зло; говоря так, он не только
изобличал Эприя, но и противопоставлял ему Клувия, чем еще больше возбуждал
гнев сенаторов против доносчика. Почувствовав общее настроение, Марцелл
поднялся, как бы собираясь покинуть курию. «Мы уходим, Приск, — сказал он
Гельвидию, — и оставляем тебе твой сенат. Управляй им, не смущаясь присутствием
Цезаря». За ним следом двинулся Вибий Крисп; оба были одинаково полны ненависти,
но выражением лица резко отличались друг от друга: Марцелл смотрел грозно,
Крисп широко улыбался796: подоспевшие друзья заставили обоих вернуться на свои
места. Яростный спор, в котором на одной стороне было состоявшее из честных
людей большинство, на другой — располагавшее властью меньшинство, становился
все более ожесточенным и затянулся до конца дня.
44. В следующем заседании сената Цезарь первым заговорил о том, что надо
забыть прошлые обиды и распри, и о том, что иные вещи в прежние времена бывали
необходимы. Муциан многословно развивал ту же мысль и всячески выгораживал
доносчиков. Тех, кто вновь возбудил некогда начатые, но позже приостановленные
судебные процессы, он мягко, даже с просительными интонациями, убеждал
отказаться от своих претензий. Встретив сопротивление, отцы-сенаторы тут же
отступились от своей едва обретенной свободы. Не желая, однако, создавать
впечатление, будто он пренебрегает мнением сената и оставляет безнаказанными
преступления, совершенные во времена Нерона, Муциан вернул на острова, на
которые они были сосланы ранее, появившихся было в Риме сенаторов Октавия
Сагитту и Антистия Созиана797. Октавий находился в незаконной связи с Понтией
Постуминой, которая не соглашалась выйти за него замуж; не видя возможности
удовлетворить свою
|
|