А  вон и  еще трое наших едут -  верно,  пан полковник
прислал охранять супругу.  А  не то бы я  прислал...  впрочем,  кланяюсь в
ножки; там уже конец виден, надобно мне поторопиться.
     Подъехавшие трое драгун и в  самом  деле  посланы  были  для  Басиной
охраны;  убедившись в этом,  Мушальский стегнул коня и ускакал.  Бася было
заколебалась,  не зная,  оставаться ли ей на  месте  или,  обогнув  крутой
склон, взъехать на холм, с которого они перед боем оглядывали равнину. Но,
почувствовав усталость, решила остаться.
     Женское естество напоминало о  себе все настойчивей.  В  каких-нибудь
двухстах шагах безжалостно добивали последних разбойников,  и все яростнее
бурлил черный людской водоворот на залитом кровью побоище.  Крики отчаяния
сотрясали воздух, а Басе, недавно еще преисполненной боевого задора, стало
вдруг не по себе, и к горлу подступила тошнота. Она ужасно испугалась, как
бы  совсем не  потерять сознания,  и  только стыд перед драгунами помог ей
удержаться в седле;  она старательно от них отворачивалась, чтобы никто не
заметил покрывшей ее  лицо  бледности.  Свежий воздух постепенно возвращал
Басе силы и  бодрость,  но  не  в  такой мере,  чтобы ей  захотелось снова
броситься в гущу боя. Да и сделала бы она это лишь для того, чтобы просить
сжалиться над остатками ордынцев. Впрочем, понимая, что ее все равно никто
не послушает, Бася с нетерпением ожидала конца схватки.
     А  бой кипел с неутихающей силой.  Отголоски сечи и крики не смолкали
ни на мгновенье.  Прошло,  быть может, полчаса. Хоругви все теснее сжимали
кольцо вокруг врага.  Вдруг горстка разбойников -  десятка два всадников -
вырвалась из гибельного круга и вихрем понеслась к холму.
     Скача  вдоль  обрывистого склона,  они  и  впрямь могли  добраться до
места,  где косогор плавно переходил в равнину, и найти спасение в высоких
степных травах.  Но  на  пути стояла Бася с  тремя драгунами.  Перед лицом
опасности она  воспрянула духом  и  обрела  способность трезво мыслить.  А
подумав,  поняла,  что оставаться на месте - значит погибнуть: скачущие во
весь опор всадники собьют их и растопчут, изрубят в куски саблями.
     Старый  драгунский вахмистр,  видно,  рассудил так  же,  потому  что,
схватив Басиного скакуна за поводья,  повернул его и  крикнул чуть ли не с
отчаянием в голосе:
     - Вперед, сударыня! Быстрее!
     Бася  помчалась как  ветер,  но...  одна:  трое  верных солдат грудью
преградили дорогу врагу,  чтобы хоть на  минуту задержать его и  позволить
любимой госпоже уйти.
     Меж  тем за  беглецами немедля пустились вдогонку солдаты,  разомкнув
при этом кольцо, до сих пор плотно охватывавшее разбойников, и те кинулись
в  образовавшийся разрыв -  сперва по  двое,  по  трое,  а  потом и  более
многочисленными группами.  Большая их  часть уже вповалку лежала на земле,
но  человек  пятьдесят все  же,  включая Азба-бея,  сумели  выскользнуть и
теперь стремглав мчались к холму.
     Трое  драгун не  смогли остановить убегающих:  после недолгой схватки
они свалились с кульбак,  а беглецы,  следуя за Басей по пятам, с пологого
склона  холма  дружно  повернули в  открытую степь.  Польские хоругви -  и
впереди всех липеки - во весь опор летели за ними в какой-нибудь полусотне
шагов.
     В степи, сплошь изрезанной коварными расселинами и оврагами, всадники
растянулись наподобие исполинского змея:  голова - Бася, шея - разбойники,
тело -  Меллехович со  своими татарами и  драгуны,  во главе которых летел
объятый страхом Володыёвский, немилосердно пришпоривая коня.
     В  ту минуту,  когда противник вырвался из кольца,  пан Михал бился в
противоположной стороне,  и Меллехович опередил его в погоне. У маленького
рыцаря волосы на голове шевелились при мысли, что разбойники могут настичь
Басю,   что  она  может  растеряться  и  свернуть  прямо  к  Днестру,  что
который-нибудь  из  головорезов  может,  поравнявшись с  ней,  достать  ее
саблей,  кинжалом или кистенем.  И  сердце его замирало от страха за жизнь
любимого существа.  Почти лежа на загривке лошади,  бледный,  с стиснутыми
зубами, с вихрем ужасных мыслей в голове, он колол своего скакуна шпорами,
бил  саблей и  мчался,  как стрепет,  собирающийся взлететь.  Впереди него
мелькали бараньи шапки липеков.
     - Господи,  сделай так,  чтобы Меллехович успел. Под ним добрый конь.
Помоги ему, господи! - повторял он с отчаянием в душе.
     Но страхи его были напрасны и опасность не столь велика, как казалось
влюбленному рыцарю.  Ордынцам слишком  дорога  была  собственная шкура,  и
слишком близко чувствовали они за спиной свою погибель, чтобы преследовать
одиночного   всадника,   даже   будь   он   распрекраснейшей   гурией   из
магометанского рая  и  будь  на  нем  плащ,  сплошь  расшитый драгоценными
каменьями.  Басе,  чтоб избавиться от  погони,  нужно было только,  сделав
круг,  повернуть к  Хрептеву:  преследователи ни за что бы не поскакали за
нею  обратно в  пасть  ко  льву,  когда  впереди была  река  с  камышовыми
зарослями,  в  которых они могли укрыться.  Да  и  липеки на своих горячих
конях почти уже  их  настигали.  Басин скакун тоже был  много резвей,  чем
простые  косматые  бахматики  ордынцев,  очень  выносливые,  но  не  такие
быстрые,  как лошади благородных кровей.  И сама она не только не потеряла
присутствия духа, а напротив: лихая ее натура воспрянула и рыцарская кровь
вскипела в  жилах.  Скакун вытянулся,  точно лань,  ветер свистел в  ушах,
какое-то упоение напрочь вытеснило из души страх.
     <Пусть хоть целый год  за  мной гонятся -  все  равно не  догонят,  -
подумала Бася.  -  Проскачу еще немного,  а потом поверну и либо их