были
ожесточены, что мы не только не поздоровались по-людски, а напротив: былые
обиды в душе у каждого вспыхнули,  точно пламень,  и  радость  взыграла  в
сердце  от того,  что и врагу такие же выпали страданья...  В тот же самый
день корабль отправился  в  плавание.  Странно  мне  было  с  лютым  своим
недругом за одно весло держаться,  из одной миски хлебать помои, которые у
нас и собаки бы не стали есть,  одинаковые надругательства сносить,  одним
воздухом   дышать,   вместе   страдать,  вместе  плакать...  Плыли  мы  по
Геллеспонту,  потом по Архипелагу... Островов там видимо-невидимо, и все в
турецкой власти...  И оба берега тож...  весь свет!..  Тяжко было очень...
Днем жара  неимоверная.  Солнце  так  палит,  что  кажется,  вода  вот-вот
загорится,  а  как пойдут отблески дрожать и сверкать на волнах,  чудится:
огненный дождь хлещет.  Пот градом льет, язык присыхает к гортани... Ночью
холод  кусает  как пес...  Утешения не жди;  твой удел - печаль,  тоска по
утраченному  счастью,  печаль  и  каторжный   труд.   Словами   этого   не
выскажешь...  На одной стоянке, уже на греческой земле, видели мы с палубы
знаменитые ruinas* храмов, которые воздвигли еще древние graeci**. Колонны
сплошной  чередой стоят,  и все будто из золота,  а это мрамор пожелтел от
времени.  А видно так хорошо,  потому что они на голом холме выстроились и
небо  там  словно  бирюза...  Потом  поплыли  мы вокруг Пелопоннеса.  День
проходил  за  днем,  неделя  за  неделей,  а  мы  с  Дыдюком   словом   не
перемолвились:  не иссякла еще в наших сердцах гордыня и злоба... И начали
мы помалу хиреть - видно, так было угодно господу. От непосильного труда и
переменчивой  погоды  грешная  наша  плоть  чуть  ли  не  стала  от костей
отваливаться;  раны от сыромятных бичей гноились на солнце.  По  ночам  мы
молили  бога  о  смерти.  Бывало,  едва задремлю,  слышу,  Дыдюк бормочет:
<Христе,  помилуй! Святая-пречистая, помилуй! Дай умереть!> Он тоже слышал
и  видел,  как  я  к пресвятой деве и ее младенцу руки простирал...  А тут
точно ветер морской взялся изгонять обиду из сердца...  Все  меньше  ее  и
меньше...  До того дошло, что, оплакивая себе, я и над его судьбой плакал.
Оба мы уже совсем по-иному друг на дружку глядели...  Ба!  Помогать начали
друг  другу.  Прошибет  меня пот,  смертельная усталость охватит - он один
гребет,  а  ему  станет  невмоготу  -   я...   Принесут   поесть,   каждый
приглядывает,  чтоб  и  другому досталось.  Однако странная штука - натура
человеческая!  Мы уже,  можно сказать,  полюбили друг друга, но ни один не
хотел первым признаться... Упрям был, шельма, украинская душа!.. Однажды -
а день выдался на редкость тяжелый - услыхали  мы,  что  завтра  ожидается
встреча  с  веницейским  флотом.  Кормили  нас  впроголодь,  лишнюю крошку
жалели,  только на удары бичом не  скупились.  Настала  ночь;  мы  стенаем
тихонько - он по-своему,  я по-своему - и все жарче молимся;  вдруг глянул
я,  благо месяц светил, - а у него слезы по бороде так и катятся. Дрогнуло
у меня сердце,  я и говорю: <Дыдюк, мы ж с тобой жили рядом, отпустим друг
другу вины>.  Едва он это услышал - боже правый!  Как взревет  мужик,  как
подскочит,  аж  цепи  зазвенели.  Обнялись  мы  через весло,  лобызаемся и
плачем...  Не могу сказать,  сколько так  просидели,  обо  всем  на  свете
забыли, только тряслись от рыданий.
     _______________
          * Развалины (лат.).
          ** Греки (лат.).

     Тут пан Мушальский умолк и  как бы  ненароком рукой смахнул что-то  с
ресниц.   На  минуту  воцарилась  тишина,  лишь  студеный  северный  ветер
посвистывал в щелях между бревен,  а в горнице шипел огонь и пели сверчки.
Наконец Мушальский перевел дух и продолжил свой рассказ:
     - Господь,  как потом оказалось,  благословил нас и милостью своей не
оставил,  но  прежде мы горько поплатились за эту вспышку братских чувств.
Пока обнимались, цепи наши так переплелись, что мы их не смогли распутать.
Пришли надсмотрщики;  они только нас и расцепили,  но кнут больше часа над
нами свистал.  Били не  глядя,  по чем попало.  Пролилась кровушка из моих
ран,  пролилась из  Дыдюковых и,  перемешавшись,  потекла единой  струей в
море. Ну да ладно!.. История, слава тебе господи, давняя!..
     С той поры я и не вспомнил ни разу,  что мой род от самнитов ведется,
а он -  крестьянин из-под Белой Церкви, недавно получивший шляхетство. Я и
брата родного не мог бы любить сильнее. Даже не будь Дыдюк шляхтичем, я бы
на это не посмотрел, хотя так оно, конечно, было приятнее. А он мне, как в
прежние времена ненавистью,  так теперь любовь с лихвой платил. Такая уж у
него была нутура...
     На следующий день - битва. Веницейцы разогнали наш флот на все четыре
стороны.  Наша галера,  изрешеченная вражьими кулевринами,  укрылась возле
какого-то пустынного островка, вернее, скалы, торчащей из моря. Надо судно
чинить,  а солдат-то поубивало,  рук для работы недостает,  вот и пришлось
туркам нас расковать и  каждому дать топор.  Едва сошли на сушу,  вижу:  у
Дыдюка на уме то же,  что и у меня.  <Сейчас?> -  спрашивает.  <Сейчас!> -
отвечаю и,  не долго думая,  хвать по башке одного надсмотрщика, а Дыдюк -
самого  капитана.  За  нами  другие -  точно  пламя  взметнулось!  За  час
расправились с  турками,  потом кое-как залатали галеру и  сели на нее