по
которому некогда ездили в Могилев(*), за двадцать лет так зарос лесом, что
от  него  и следов почти не осталось,  поэтому приходилось держаться троп,
проложенных войсками во время давних и  недавних  походов,  но  тропы  эти
часто  уводили  в сторону и всегда были едва проходимы.  Не обошлось и без
происшествия.
     У  лошади Меллеховича,  ехавшего во  главе  татар,  на  крутом склоне
заплелись ноги, и она скатилась на каменистое дно оврага, покалечив своего
седока:  тот так сильно расшиб макушку, что даже на какое-то время лишился
сознанья.  Бася  с  Заглобой тотчас  же  пересели на  запасных лошадей,  а
татарина  молодая  комендантша  велела  уложить  в   коляску  и   везти  с
осторожностью.  И  потом  останавливала караван  возле  каждого  родника и
собственными руками обвязывала пострадавшему голову тряпицами,  смоченными
в холодной ключевой воде.  Он довольно долго лежал с закрытыми глазами, но
потом разомкнул веки,  а когда склонившаяся над ним Бася спросила,  как он
себя чувствует,  вместо ответа схватил ее руку и  прижал к своим побелелым
губам.
     И  лишь минуту спустя,  словно придя в  себя и  собравшись с мыслями,
ответил:
     - Ой, добре, як давно не бувало!
     В пути провели целый день. Наконец солнце побагровело, и огромный его
шар перекатился на  молдавскую сторону,  Днестр засверкал,  точно огненная
лента, а с востока, от Дикого Поля, потихоньку стал подползать сумрак.
     До Хрептева было уже недалеко, но лошади нуждались в отдыхе, и потому
был устроен настоящий привал.
     Среди драгун кое-кто запел вечернюю молитву, татары послезали с коней
и,  разостлав на  земле овчины,  тоже  начали молиться,  стоя на  коленях,
оборотясь лицом к  востоку.  Голоса их то громко звенели,  то снижались до
шепота;  порой по  рядам проносилось:  <Алла!  Алла!>,  а  потом все разом
умолкали,  поднимались с  колен  и,  держа  перед  лицом обращенные кверху
ладони,  замирали в благоговейной сосредоточенности, лишь время от времени
сонно и будто со вздохом повторяя:  <Лохичмен,  ах, лохичмен!> Падавшие на
них солнечные лучи становились все багрянее,  с запада потянул ветерок,  и
тотчас  в  глубине леса  поднялся громкий шум,  словно  деревья хотели  на
пороге ночи  воздать хвалу  тому,  кто  рассыпает по  темному небу  тысячи
мерцающих звезд.
     Бася с огромным любопытством наблюдала за молитвою татар, и сердце ее
сжималось при  мысли,  что  столько добрых  солдат,  прожив  тяжкую жизнь,
попадет в пекло -  и потому,  прежде всего,  что, пребывая постоянно среди
людей,  исповедующих истинную веру,  они  не  пожелали,  глядя на  них,  с
греховного свернуть пути.
     Заглоба,  которому все это было не  в  новинку,  слушая благочестивые
Басины рассуждения, только пожимал плечами да приговаривал:
     - Все равно б поганых в рай не пустили,  чтобы блох и иной пакости на
себе не приволокли.
     Потом,  натянув  с  помощью  слуги  подбитый  выпоротками  полушубок,
незаменимый в  холодные  вечера,  приказал отправляться в  путь,  но  едва
тронулись, впереди, на склоне холма, показалось пятеро верховых.
     Татары поспешно расступились, освобождая им дорогу.
     - Михал! - крикнула Бася, разглядев всадника, мчавшегося впереди.
     Это и в самом деле был Володыёвский, который с четырьмя своими людьми
выехал жене навстречу.
     Сияя от  радости,  они кинулись друг к  другу в  объятия и  принялись
наперебой рассказывать, что с каждым из них за время разлуки приключилось.
     Бася  рассказала,   как  прошло  путешествие  и  как  пан  Меллехович
<рассудок себе повредил о  каменья>,  а  маленький рыцарь дал отчет в том,
что сделано в  Хрептеве,  где,  по его уверениям,  все уже готово к приему
гостей: над постройкой жилья три недели трудились пятьсот топоров.
     Во  время этой беседы пан Михал поминутно наклонялся в  седле,  чтобы
обнять молодую жену, которая, видно, и не думала на него за это сердиться,
потому что  ехала рядом,  так близко,  что лошади их  чуть ли  не  терлись
боками.
     Путешествие  близилось  к  концу;   между  тем  настала  ясная  ночь,
озаренная  светом  огромной  золотой  луны.  Подымаясь  над  степью,  луна
постепенно  бледнела,   и   наконец  блеск  ее   затмился  ярким  заревом,
вспыхнувшим впереди каравана.
     - Что это? - спросила Бася.
     - Увидишь,  -  ответил,  шевеля усиками,  Володыёвский,  - дай только
проедем вон тот лесочек, что нас от Хрептева отделяет.
     - Это уже Хрептев?
     - Когда б не деревья, он бы тебе виден был как на ладони.
     Въехали в лесок,  но и половины не проехали,  как на другом его конце
показалось множество огоньков, - сущий рой светлячков или мерцающих звезд!
Звезды эти приближались с  необыкновенною быстротой,  и вдруг весь лесочек
сотрясся от громких криков:
     - Vivat наша госпожа! Vivat ее высокородие! Vivat! Vivat!
     Это  были  солдаты,  спешившие  встретить Басю.  Сотни  их  мгновенно
смешались с  татарами.  Каждый держал в  руке длинную палку с расщепленным
концом,  куда был вставлен пучок горящих лучин.  Некоторые несли на шестах
железные светильники, в которых горела смола, роняя наземь долгие огненные
слезы.
     Бася немедленно оказалась в окружении усатых, грозных и диков