до
угла, сам разрушительному пламени подобный. Казалось, он двоился, троился;
был повсюду, ободрял, наставлял; где падал канонир, он заменял его и, влив
бодрость в сердца, вновь куда-то мчался. Его порыв передался солдатам. Они
поверили,  что это последний приступ,  а затем придут спокойствие и слава,
вера  в  победу переполняла грудь  их,  ожесточение и  гордость -  сердца;
безумство боя  овладело умами.  Крики и  ругань так и  рвались из  глоток.
Иные,  обуреваемые яростью,  порывались  выскочить  за  стены,  чтобы  там
схватиться с янычарами.
     А те дважды под прикрытием дыма плотной массой подступали к пролому и
дважды,  устелив телами землю, откатывались в панике. В полдень на подмогу
им двинуты были ополченцы и  ямаки,  но эта плохо обученная толпа,  хотя и
побуждаемая сзади копьями,  знай себе выла во весь голос, не желая идти на
замок.  Прибыл  каймакам -  не  помогло.  Нависла угроза  всеобщей,  почти
безумной паники,  так что людей в  конце концов отозвали,  и только орудия
трудились без устали, меча свои громы и молнии.
     Так протекали часы.  Солнце спустилось уже с  зенита и теперь взирало
на битву - багровое, задымленное, как бы подернутое мглою.
     Около трех часов пополудни грохот орудий достиг такой  мощи,  что  за
стенами  нельзя  было  услышать  ни слова,  даже если кричали в самое ухо.
Воздух  в  замке  стал  горячий,  как  в  печи.  Вода,  которой   поливали
раскаленные  пушки,  шипела,  превращаясь  в  пар,  он смешивался с дымом,
заслоняя свет, но орудия гремели непрестанно.
     В  три  часа с  минутами были разбиты две тяжелые турецкие кулеврины.
Чуть позднее стоявшая подле них  мортира разорвалась от  прямого попадания
ядра. Канониры гибли как мухи. С каждой минутой становилось все очевиднее,
что этот неистовый дьявольский замок берет верх в битве, что он перекричит
турецкие громы, что за ним последнее слово...
     Турецкий огонь стал ослабевать.
     - Скоро конец!  -  крикнул что есть мочи Володыёвский в ухо Кетлингу,
чтобы тот его услышал среди грохота.
     - Похоже, что так! - ответил Кетлинг. - До завтра или на дольше?
     - Быть может, и на дольше. Виктория нынче за нами.
     - И благодаря нам!
     - Об новой мине надобно поразмыслить.
     Турецкий огонь ослаб еще более.
     - Продолжать орудийный обстрел! - крикнул Володыёвский.
     И помчался к канонирам.
     - Огня,  ребята!  -  крикнул он.  -  Пока последняя турецкая пушка не
заглохнет!  Во  славу  господню  и  пресвятой богородицы!  Во  славу  Речи
Посполитой! Огонь!
     Солдаты,  видя,  что  и  этот  приступ близится к  концу,  отозвались
громким радостным криком и  с  еще большим рвением стали бить по  турецким
шанцам.
     - Вот  вам вечерняя ваша молитва,  сукины сыны!  -  кричало множество
голосов.
     Вдруг произошло  нечто  странное.  Все  турецкие  пушки   словно   по
волшебству  разом  смолкли.  Умолкла  и  ружейная трескотня в новом замке.
Старый замок какое-то время еще  грохотал,  но  в  конце  концов  офицеры,
переглядываясь, стали спрашивать друг друга:
     - Что такое? Что случилось?
     Кетлинг, немного обеспокоенный, тоже приостановил стрельбу.
     Один из офицеров громко сказал:
     - Не иначе как мина под нами, сейчас взрыв будет!..
     Володыёвский пронзил говорящего грозным взором.
     - Мина не готова,  а  хоть бы и  готова была,  взорвется только левая
стена замка, а мы в руинах будем сражаться, пока кровь течет в жилах, ясно
тебе, сударь?
     Затем наступила тишина,  не  нарушенная ни  единым выстрелом -  ни из
города,  ни из шанцев.  После грома и грохота,  сотрясавших стены и землю,
было в той тишине нечто торжественное,  но вместе зловещее. Все напряженно
всматривались в шанцы, но из-за облака дыма ничего не было видно.
     Вдруг с левой стороны послышались мерные удары кирок.
     - Я   же  говорил,   они  еще  только  подводят  мину!   -   вскричал
Володыёвский.
     И обратился к Люсьне:
     - Вахмистр,  возьми двадцать человек и пойди взгляни, что там в новом
замке.
     Люсьня быстро выполнил приказ,  взял двадцать человек и минуту спустя
исчез с ними в проломе.
     Снова  наступило  молчание,  прерываемое  только  хрипами  да  икотой
умирающих и стуком кирок.
     Ожидали долго, наконец вахмистр воротился.
     - Пан комендант, - сказал он, - в новом замке ни души.
     Володыёвский удивленно воззрился на Кетлинга:
     - Ужель от осады отказались? - Сквозь дым ничего увидеть невозможно!
     Но дым,  разгоняемый ветром,  редел,  и наконец завеса его прорвалась
над городом.
     И  в ту же минуту с башни раздался нечеловеческий,  исполненный ужаса
вопль:
     - Над воротами белые флаги! Мы сдаемся!
     Услышав это, солдаты и офицеры повернулись к городу. Лица их выразили
страшное изумление,  слова замерли у  всех  на  устах,  сквозь полосы дыма
смотрели они на город.
     А  в городе,  на Русских и Ляшских воротах,  в самом деле трепыхались
флаги, и далее был виден еще один - на башне Батория.
     И  тут  лицо  маленького рыцаря сделалось бело,  как  эти  колеблемые
ветром флаги.
     - Кетлинг, ты видишь? - шепнул он, обернувшись к другу.
     Кетлинг тоже побледнел.
     - Вижу, - сказал он.
     И они посмотрели в глаза друг другу,  сказав взглядом