гранат забавляемся,  они
тоже изрядно досаждают копателям.
     - Слушай-ка,  Михал,  есть ли  у  вас в  замке возможность от Русских
ворот назад бить? В случае если бы турки (не дай боже!) насыпь преодолели,
они  и  ворот  достигнут.  Я  внимательно  за  всем  слежу,  но  с  одними
горожанами, без солдат мне не справиться.
     А маленький рыцарь ему в ответ:
     - Не  горюй,  милый  брат!  Я  уже  пятнадцать орудий с  той  стороны
наладил.  За замок будьте спокойны.  Мы не только сами оборониться сумеем,
но, в случае надобности, и вам к воротам подкрепление подбросим.
     Очень обрадовался,  услышав это,  Маковецкий и  хотел было  идти,  но
маленький рыцарь удержал его.
     - Послушай, - сказал он, - ты чаще там, на ихних советах бываешь, они
что, просто хотят испытать нас или и вправду вознамерились султану Каменец
отдать?
     Маковецкий опустил голову.
     - Михал, - проговорил он, - скажи мне теперь откровенно, разве не так
все  должно кончиться?  Ну  неделю,  две еще продержимся,  ну  месяц,  два
месяца, конец-то все едино неминуем.
     Хмуро глянул на него Володыёвский и, воздев руки, воскликнул:
     - И ты,  Брут?  Коли так, позор свой сами вкушать будете, а я к такой
пище не приучен!
     И расстались оба с горечью в душе.
     Мина под  главными  воротами  старого  замка  взорвалась вскоре после
прибытия Володыёвского.  Кирпичи, камни взмыли в воздух, подняв столб пыли
и  дыма.  Страх  на  миг  проник  в  сердца  канониров.  Турки  тотчас  же
устремились в пролом,  как устремляется стадо овец, подгоняемое пастухом и
подпасками через отворенные двери в овчарню. Но Кетлинг с вала дунул в эту
кучу картечью из шести загодя подготовленных орудий,  дунул  раз,  другой,
третий  и вымел турков с подворья.  Володыёвский,  Гумецкий,  Мыслишевский
подоспели с пехотой и драгунами,  которые облепили вал  столь  густо,  как
мухи  в знойный летний день облепляют павшего вола или лошадь.  И началось
состязание мушкетов и  янычарских  ружей.  Пули  падали  на  вал,  подобно
дождевым каплям либо хлебным зернам под цепом дюжего молодца. Турки кишели
в развалинах нового замка;  в каждой ямке,  за каждым обломком и камнем, в
каждой  расщелине меж руин сидели они по двое,  по трое,  по пяти,  а то и
десяти и знай стреляли без передышки.  От Хотина к ним  подтягивались  все
новые и новые подкрепления.  Шли полки за полками и, залегши меж развалин,
тотчас открывали огонь.  Новый замок был как бы сплошь вымощен чалмами. То
и  дело  чалмы во множестве срывались с места и с дикими воплями неслись к
пролому,  но тут слово брал Кетлинг:  орудийные  басы  глушили  тарахтенье
самопалов,  и  стаи  картечи  со  свистом  и  грозным жужжаньем месили это
скопище,  косили людей и затыкали пролом грудами дергающегося  человечьего
мяса. Четырежды подымались в атаку янычары, и четырежды Кетлинг отбрасывал
и рассеивал их,  как буря рассеивает тучу листьев.  Сам он посреди огня  и
дыма,  летящих  комьев земли и осколков гранат стоял подобно ангелу войны.
Глаза его устремлены были в пролом,  а на  ясном  челе  не  было  и  следа
озабоченности.  Он  то  выхватывал  у  пушкаря фитиль и сам подносил его к
запалу,  то,  заслонив глаза рукой, следил, каковы последствия взрыва и, с
улыбкой оборотясь к стоявшим поблизости офицерам, говорил:
     - Не пройдут!
     Никогда доселе ярость атаки не разбивалась так о  неистовство защиты.
Офицеры  и  солдаты  состязались  друг  с  другом.  Внимание  этих  людей,
казалось,  обращено было на  что  угодно,  кроме смерти.  А  она косила их
беспощадно.  Погиб Гумецкий и комендант киянов Мокшицкий. Вот схватился со
стоном за грудь белокурый Калушовский,  давний друг Володыёвского,  солдат
добрый,  как  ягненок,  и  грозный,  как лев.  Володыёвский поддержал его,
падающего, а тот сказал:
     - Дай руку, дай руку поскорее!
     А потом прибавил:
     - Слава богу! - и лицо у него стало белое, как борода и усы.
     Было это  перед четвертой атакой.  Ватага янычар проникла в  пролом и
из-за  густо  падающих  снарядов  не  могла  выбраться  обратно.   На  них
набросился во главе пехотинцев Володыёвский и  в  мгновенье ока перебил их
прикладами.
     Уплывал час за часом, огонь не ослабевал. Но по городу разнеслась уже
весть о  героической обороне и  разожгла в  людях пылкое желание биться до
последнего.  Горожане-поляки,  молодые в  особенности,  принялись скликать
друг друга.
     - Пошли в замок на подмогу!  -  распалясь,  кричали они.  - Пошли! Не
дадим братьям погибнуть! Айда, хлопцы!
     Голоса эти  слышались  на  базарной  площади,  у  ворот,  и вскорости
несколько сот  человек,  кое-как  вооруженных,