и - и польские и турецкие
- разом смолкли.
     Кетлинг  оставил Заглобу,  Володыёвский Басю,  и  оба  они  опрометью
кинулись к  стенам.  Минуту  слышно  было,  как  они  запыхавшись,  отдают
распоряжения, но команду их заглушил барабанный бой в турецких шанцах.
     - На приступ пойдут! - шепнул Басе Заглоба.
     В самом деле,  турки,  заслышав взрыв, вообразили, как видно, что оба
замка   рухнули,   а   защитники  частью  погребены  под  руинами,  частью
парализованы страхом.  С этой мыслью они и решились на приступ. Глупцы! Им
неведомо  было,  что одна только лютеранская часовня и взлетела на воздух,
никакого иного ущерба,  кроме сотрясения, взрыв не причинил, ни одна пушка
даже  с  лафета  не  упала  в  новом  замке.  Барабанный  бой в шанцах все
усиливался.  Толпы янычар покинули шанцы и рысью устремились к замку. Огни
в замке и в турецких апрошах погасли,  ночь,  однако,  стояла погожая, и в
свете  месяца  видно  было,  как  плотная  масса  белых  янычарских  шапок
колышется на бегу,  подобно волне,  колеблемой ветром. Шли несколько тысяч
янычар и несколько сот ямаков.  Многим  из  них  больше  не  суждено  было
увидеть стамбульских минаретов, светлых вод Босфора и темных кладбищенских
кипарисов, но сейчас они бежали с яростью в сердцах, уверенные в победе.
     Володыёвский, как бесплотный дух, носился вдоль стен.
     - Не стрелять! Ждать команды! - взывал он у каждой пушки.
     Драгуны  с  мушкетами,   дыша  ожесточением,  залегли  полукругом  на
крепостных зубцах.  Настала тишина,  только быстрый топот янычар отдавался
глухим  громыханьем.   Чем  ближе  они  были,   тем  более  крепла  в  них
уверенность,   что  одним  ударом  они  овладеют  обоими  замками.  Многие
полагали,  что  оставшиеся в  живых  защитники  отступили  в  город  и  на
крепостных стенах ни  души.  Добежав до  рва,  янычары быстро закидали его
фашинами, мешками с паклей, пучками соломы.
     Стены молчали.
     Но когда первые шеренги взошли на подстил,  которым заполнен был ров,
из одной амбразуры грянул пистолетный выстрел и одновременно пронзительный
голос крикнул:
     - Огонь!
     И  тотчас  оба  бастиона и  соединяющая их  куртина сверкнули длинной
огневой молнией;  раздался гром орудий, грохот самопалов и мушкетов, вопли
защитников,  вопли нападающих.  Подобно тому  как  медведь,  когда дротик,
брошенный ловкой рукой  медвежатника,  увязает до  половины в  его  брюхе,
сжимается в  клубок,  корчится,  рычит,  мечется,  встает на ноги и  снова
валится в  корчах,  так в  клубок смешалась толпа янычар и ямаков.  Каждый
выстрел попадал в цель.  Пушки,  набитые картечью,  валили людей, как буря
валит деревья.  Те, кто ударил на куртину, соединяющую бастионы, оказались
под тройным прицелом; охваченные ужасом, они беспорядочной кучей сбились к
середине,  устилая землю грудой дергающихся тел.  Кетлинг из  двух  орудий
поливал картечью это скопище,  когда же янычары обратились в  бегство,  он
закрыл узкий проход меж бастионами дождем железа и свинца.
     Атака на всей линии была отбита; когда янычары и ямаки, выбравшись из
рвов,  мчались назад как безумные, вопя от ужаса, из турецких шанцев стали
бросать  пылающие  мазницы,  факелы,  превращающие ночь  в  день,  и  жечь
фальшфейер, чтобы осветить дорогу бегущим и затруднить возможную погоню.
     Володыёвский  тем  временем,   увидев  скопище  людей,  запертых  меж
бастионами,  кликнул драгун и  спустился с  ними туда.  Несчастные янычары
попытались  было  выбраться,  но  Кетлинг  тотчас  намертво  забил  проход
высоченной грудой  тел.  Здесь  всем  суждена была  смерть -  защитники не
хотели брать пленных,  -  и янычары принялись биться с ожесточением. Дюжие
молодцы,  вооруженные джидами,  бердышами, ятаганами и саблями, сбившись в
небольшие кучки по двое,  по трое,  по пяти,  подпирая друг друга спинами,
рубились исступленно.  Страх,  ужас,  неизбежность смерти,  отчаяние - все
переплавилось в одно чувство, в ярость. Жажда боя овладела ими. Некоторые,
не помня себя, в одиночку бросались на драгун. Этих в мгновенье ока рубили
саблями. То была борьба фурий; драгун тоже - от бессонных ночей, от голода
и  усталости -  охватила звериная ярость,  а  поскольку они  лучше владели
холодным оружием,  то  поражение туркам  нанесли  ужасное.  Кетлинг,  тоже
захотевший осветить поле боя,  велел зажечь мазницы со смолою, и при свете
их  стало  видно,  как  не  знающие удержу  мазуры,  спешившись,  бьются с
янычарами на  саблях,  как  враги  колошматят друг  друга.  В  особенности
безумствовал суровый Люсьня,  уподобясь разбушевавшемуся быку.  На  другом
крыле рубился сам Володыёвский;  зная, что Бася наблюдает за ним со стены,
он  превзошел самого себя.  Как