ались князь епископ Ланцкоронский и  генерал подольский,  послав
султану другое письмо,  в  коем просили его о  перемирии сроком на  четыре
недели.  Когда  весть  о  том  дошла  до  городских ворот,  поднялся  шум,
забряцали сабли.
     - Что же это,  -  говорили один и другой,  - мы тут у пушек гибнем, а
там,  за нашими спинами, письма шлют без нашего ведома, а мы ведь в совете
состоим!
     И  после вечернего намаза офицеры всем скопом направились к  генералу
во   главе  с   маленьким  рыцарем  и   Маковецким,   весьма  озабоченными
происшедшим.
     - Как же так?  -  вскричал стольник латычёвский.  -  Ужель вы о сдаче
помышляете? Отчего без нашего ведома нового отрядили посланца?
     - В самом деле, - прибавил маленький рыцарь, - коль скоро нас в совет
призвали,  писем без нас посылать негоже. О сдаче мы говорить не дозволим,
а коли кто того желает, пусть из совета вон уходит!
     При этих словах он  грозно встопорщил усики;  был то  солдат на  диво
исправный и,  вынужденный ослушаться старших,  поистине испытывал мучения.
Но,  поклявшись защищать замок  до  самой смерти,  он  считал себя  вправе
говорить такое.
     Генерал подольский смешался и так ответил:
     - Я полагал, на то было общее согласие.
     - Нету  нашего  согласия!  Мы  здесь  погибнуть  хотим!  -  вскричали
офицеры.
     А генерал:
     - Рад это слышать,  и для меня долг превыше жизни,  а труса я никогда
не праздновал и впредь не намерен.  Останьтесь, ваши милости, на ужин, там
легче договоримся...
     Но они оставаться не хотели.
     - У ворот наше место, не за столом! - ответил маленький рыцарь.
     Тем  временем подоспел князь  епископ и,  узнав в  чем  дело,  тотчас
обратился к Маковецкому и маленькому рыцарю.
     - Люди добрые! - молвил он. - У всякого на сердце то же, что у вас, и
о сдаче никто не помышляет.  Я послал просить о перемирии на четыре недели
и  так им  написал:  мы  за это время королю нашему просьбу о  вспоможении
пошлем и дождемся от него указаний, а уж после - что бог даст.
     Заслышав это,  маленький рыцарь снова зашевелил усиками, оттого что и
злость его взяла и смеяться хотелось от такого понимания военных дел.  Он,
солдат до мозга костей,  в жизни ничего подобного не слыхивал:  предлагать
неприятелю перемирие, чтобы было время за подмогою послать.
     Переглянулся маленький рыцарь с Маковецким и с другими офицерами.
     - Это что же, шутка или всерьез? - спросили несколько голосов.
     И все примолкли.
     - Ваше преподобие!  - сказал наконец Володыёвский. - Множество войн я
прошел -  и татарскую,  и казацкую,  и московскую,  и шведскую,  а о таких
аргументах не слыхивал.  Да ведь не для того султан сюда прибыл, чтобы нам
потрафлять,  но чтобы свою выгоду блюсти. С какой же стати он на перемирие
согласится,  коль ему пишут,  что нам в  это время угодно за  вспоможением
послать?
     - А не согласится, все останется как есть, - возразил князь епископ.
     - Кто о перемирии молит,  - Володыёвский ему на это, - тот страх свой
выказывает и бессилие,  а кто на подмогу рассчитывает,  тот стало быть,  в
собственные силы не верит.  Узнал о том из письма пес басурманский,  и это
нам вред причинило непоправимый.
     Опечалился, заслышав такое, князь епископ.
     - Я мог и не быть здесь,  - молвил он, - да не покинул я в беде своих
овец и теперь вот упреки терплю.
     Маленькому рыцарю тотчас стало жаль  достойного прелата,  он  упал  к
ногам его, поцеловал ему руку и так сказал:
     - Упаси меня боже упрекать вас,  но  коль скоро у  нас consilium*,  я
говорю, что мне опытность подсказывает.
     _______________
          * Совещание (лат.).

     - Но  что же  делать?  Пусть это mea culpa,  но  что делать?  Как зло
поправить? - спросил епископ.
     - Как зло поправить? - повторил Володыёвский.
     И задумался на мгновение, а после весело вскинул голову.
     - А можно! Прошу, судари, всех со мною!
     И вышел,  а за ним офицеры. Четверть часа спустя Каменец до основания
сотряс гром орудий. А Володыёвский, учинив вылазку с охочими людьми, напал
на спящих в  апрошах янычар и принялся крошить их,  пока не рассеял всех и
не отогнал к  табору.  После чего воротился к генералу,  у которого застал
еще ксендза Ланцкоронского.
     - Ваше преподобие! - сказал он весело. - А вот вам и совет мой.


                                ГЛАВА LIV

     После вылазки вся ночь прошла в  стрельбе,  хотя и  отрывочной,  а на
рассвете дали знать,  что несколько турков стоят возле замка, ждут, пока к
ним выйдут для переговоров. Как-никак надобно было узнать, чего они хотят,
и  старейшины на совете поручили Маковецкому и Мыслишевскому объясниться с
басурманами.
     Чуть погодя к ним присоединился Казимеж Гумецкий,  и они отправились.
Турков было трое:  Мухтар-бей,  Саломи - паша Рущукский, и третий - Козра,
толмач. Встреча состоялась под открытым небом за воротами замка. Турки при
виде парламентеров стали кланяться, кончиками пальцев касаясь груди, губ и
лба, поляки любезно их приветствовали и спросили, с чем они пожаловали.
     На это Саломи сказал:
     - О  возлюбленные!   Великая  обида  нанесена  владыке  нашему,   все
почитающие