| |
к переговорам. На
вылазки тоже рассчитывать трудно; оголять стены, снимая оттуда солдат,
нельзя, а челядинцы и обыватели едва ли сумеют за стенами замка
противостоять янычарам.
Рассудив так, старшие офицеры весьма огорчились, и счастливый исход
обороны представился им куда менее вероятным. Да он и был маловероятным, и
причина крылась не только в турецкой мощи, но и в них самих. Володыёвский
как солдат не имел себе равных, но он не обладал величием вождя. Кто несет
в себе солнце, тот способен зажечь всех вокруг, тот же, в ком пылает
костер, хотя бы и яркий, зажигает лишь тех, кто рядом. Таков был и
маленький рыцарь. Не умел он и не мог уделить другим от духа своего, как и
передать свое искусство фехтования. Потоцкий, главнокомандующий, вовсе не
был воитель, и вдобавок ему не доставало веры в себя, в других, в Речь
Посполитую. Князь епископ в основном рассчитывал на переговоры; брат его
больше руками работал, нежели головой. На подкрепление нечего было
надеяться: хоть и велик был гетман Собеский, но сейчас бессилен. Бессилен
был и король, да и вся Речь Посполитая.
16 августа подоспел хан с ордой и Дорошенко со своими казаками. Оба
заняли необозримые поля вокруг Оринина. Суфангаз-ага в тот же день вызвал
на переговоры Мыслишевского и посоветовал отдать город. <Если сделаете это
незамедлительно, - сказал он, - можете рассчитывать на столь благоприятные
условия, о каких дотоле в истории осад и не слыхивали>. Князь епископ
поинтересовался было, что это за условия такие, но на него в совете
цыкнули, и татарам ответили отказом.
18 августа начали подходить турки, а с ними и сам повелитель.
Раздались окрест морем безбрежным. <Ляшская> пехота, янычары, спаги.
Каждый паша вел войско своего пашалыка: шли жители Европы, Азии, Африки.
За ними двигался нескончаемый обоз с гружеными возами, в которые впряжены
были мулы и буйволы. Многоцветным этим полчищам во всем разнообразии одежд
и оружия не было конца и края. От рассвета до заката нескончаемо шли и
шли, передвигались с места на место, расставляли войска, кружили по полям,
разбивали наметы, занявшие такое пространство, что с башен и с самых
высоких точек Каменца не видно было ни клочка земли меж холстинами.
Казалось - выпал снег и покрыл округу. Табор разбивали под ружейную
пальбу: прикрывающий работы отряд янычар не переставая обстреливал стены,
оттуда отвечали неустанным орудийным огнем. Эхо гремело в скалах, дым
возносился кверху, заслоняя небесную лазурь. До самого вечера Каменец
наглухо был закрыт, разве что голуби могли из него вылететь. Обстрел
прекратился, лишь когда первые звезды замерцали в небе.
В течение нескольких дней не утихал огонь, со стен и на стены
направленный, нанося немалый урон осаждающим. Как только кучка янычар
оказывалась на расстоянии выстрела, на стене тотчас же расцветало белое
облачко дыма, пули сыпались на янычар, и они разлетались, как стайка
воробьев, когда пальнешь по ним из дробовика пригоршней мелкой дроби. К
тому же турки, не зная, как видно, что в обоих замках и в самом городе
имеются дальнобойные орудия, слишком близко разбили свои шатры. По совету
маленького рыцаря им дозволили это сделать; лишь когда пришла пора отдыха
и солдаты, прячась от зноя, забились в шатры, крепостные стены отозвались
немолчным грохотом. Поднялся переполох: пули рассекали холстину и колья,
поражали солдат, разметывали обломки скал. Янычары в замешательстве и
беспорядке, громко крича, обратились в бегство, опрокидывали шатры на
своем пути, сея повсюду тревогу. Вот тут-то в их ряды и ворвался
Володыёвский с конницей и принялся сечь янычар, пока мощные конные отряды
не пришли им на подмогу. Обстрелом этим командовал Кетлинг, а ляшский войт
Циприан, стоявший подле него, учинил наибольшие опустошения среди
басурман. Он сам наводил орудие, сам прикладывал фитиль, а затем, прикрыв
глаза рукою, наблюдал за последствиями выстрела, от души радуясь пользе от
своего труда.
Турки меж тем вовсю копали апроши, насыпали шанцы и накатывали туда
тяжелые орудия. Прежде, однако, чем они начали бить из пушек, к валам
подъехал турецкий парламентер, поддев на копье послание султана.
Осажденные отрядили драгун, кои тотчас же схватили турка и препроводили в
замок. Султан призывал город сдаться, превознося до небес мощь свою и
милость.
<Войско мое несчетно, - писал он, - как листва лесная, как песок
морской. Взгляните на небо, и, узрив на нем звезды неисчислимые, ощутите
страх в сердцах своих, и молвите друг другу: вот она, мощь правоверных!
Поелику же я - милостивейший из владык и внук истинного бога, то и властью
облечен я от бога. Знайте же, что к непокорным я ненависть питаю, и лучше,
не сопротивляясь воле моей, сдайте город. Если же вы упорствовать
вознамерились, то все, как один, от меча погибнете, ибо мне перечить никто
из людей не посмеет>.
Долго раздумывали, какой дать ответ на это послание, и отвергли как
неполитичный совет Заглобы: псу хвост отсечь и таковой хвост султану
отослать вместо ответа. Наконец решили отрядить с письмом Юрицу: он
человек исправный и в турецком силен. А в письме том стояло:
<Владыку гневить мы не намерены, но и слушать его не обязаны, коль
скоро не ему, но господину своему присягали. Каменец не отдадим, ибо
клятвой связаны, доколе живы, крепость и костелы защищать>.
Дав такой ответ, офицеры разошлись на крепостные стены, чем
воспользо
|
|
