| |
кам не
сразу удалось пустить в ход клинки. Турков сдерживали пушки из замка, а
маленький рыцарь мог вступить с ними в единоборство только под прикрытием
своих оружий - противник числом был много сильнее. И те, и другие какое-то
время кружили на отдалении, потрясая оружием и громко вопя. Наконец пылким
сынам пустыни надоели, как видно, напрасные угрозы, отдельные всадники
оторвались вдруг от общей массы и, приблизившись, стали громко вызывать
противников. Затем они рассыпались по полю и замелькали на нем, как цветы,
колышимые ветром.
Володыёвский взглянул на своих:
- Нас приглашают! Ну, кто к поединку готов?
Первым вызвался отважный воин Васильковский, за ним Мушальский -
меткий лучник, но и поединщик отменный; за ним выскочил Мязга герба Прус,
этот на всем скаку копьем перстень поддевал, за Мязгой вызвался
Топур-Падеревский, и Озевич, и Шмлуд-Плоцкий, и князь Овсяный, и
Маркос-Шелюта, и несколько десятков других славных рыцарей, и драгунов
кучка тоже пошла - их прельщали надежда на богатый прибыток, и в
особенности бесценные арабские кони. Во главе драгун шел суровый Люсьня;
покусывая льняной свой ус, он издалека высматривал, кто побогаче.
День стоял чудесный, видно было отлично. Пушки на валах умолкали одна
за одной, наконец и вовсе замолкли - пушкари боялись угодить в своих, да к
тому ж предпочитали наблюдать за схваткой, нежели стрелять в рассеянных по
полю поединщиков. А те двигались друг другу навстречу шагом, не спеша,
потом рысью, и не в одной линии, а розно, как кому сподручнее; наконец,
съехавшись, осадили коней и принялись осыпать друг друга бранью, дабы
разжечь в сердцах гнев и отвагу.
- У нас не разживетесь, псы басурманские! - кричали польские воители.
- Сам здесь! Не защитит вас подлый ваш пророк!..
А те вопили в ответ по-турецки и по-арабски. Многие из польских
поединщиков понимали оба языка, ведь многие подобно славному лучнику,
побывали в тяжкой неволе, а так как басурманы изрыгали страшную хулу на
пресвятую богородицу, волосы на головах верных слуг девы Марии
зашевелились от ярости, и они тронули коней, жаждая отмстить за
оскорбление ее имени.
Кто кого настиг там первый и лишил драгоценной жизни? Вот Мушальский
сразил стрелою молодого бея в пурпурной куфье и в сребристых, как свет
месяца, доспехах. Смертоносная стрела вонзилась ему под левый глаз, до
половины вошла в голову, и он, запрокинув назад красивое свое лицо и руки
раскинув, повалился с коня. Но лучник, лук на бедре укрепив, еще подскочил
к нему и саблей бея прошил, после чего забрал отличное его оружие и
спокойно погнал к своим его коня, крича при этом по-арабски:
- Дай бог, чтобы то был султана сын! Сгнил бы он тут, прежде чем вы
свой последний намаз свершите!
Заслышав это, турки и египтяне сильно огорчились, и тотчас два бея
поскакали к Мушальскому, но дорогу им преградил Люсьня, свирепый, что твой
волк, и в мгновенье ока поразил одного из них насмерть. Сперва он ударил
его по руке, а когда тот нагнулся за выбитой саблей, что есть силы
полоснул по шее и почти напрочь отсек ему голову. Другой бей тут же
повернул назад быстрого как вихрь коня, но Мушальский успел выхватить лук
и послал вослед бегущему стрелу; та достигла его и впилась меж лопаток
чуть не по самое оперенье.
Третьим сразил своего противника Шмлуд-Плоцкий, клевцом ударив по
мисюрке. Лопнуло от удара серебро и бархат, которым подшито было железо, а
острие клевца застряло в кости так, что Шмлуд-Плоцкий не сразу смог
вытащить. Другие бились с переменным успехом, но верх в основном
одерживала искусная в фехтовании шляхта. Двое драгунов полегло, однако, от
руки могущественного Хамди-бея, который затем полоснул по лицу князя
Овсяного кривым булатом и выбил из седла. Князь оросил родную землю
княжеской своею кровью, а Хамди поворотился уже к Шелюте, у которого конь
копытом угодил в яму. Шелюта, понимая, что смерть неминуема, спешился,
чтоб все же сразиться со страшным всадником. Но Хамди напер на него
конской грудью, повалил и падающего самым концом булата саданул по руке.
Рука у Шелюты тотчас же повисла, а бей поскакал дальше в поле искать
противника.
У многих, впрочем, не хватало отваги сразиться с ним, так явно
превосходил он всех силою. Ветер вздымал белый бурнус на его спине, и он
развевался, как крылья хищной птицы; золотистый панцирь бросал зловещий
отблеск на лицо его, почти совсем черное, с дикими горящими глазами, а
кривой булат сверкал над головой, как сверкает серп месяца в погожую ночь.
Прославленный лучник послал ему уже две стрелы, но они лишь жалобно
звякнули, ударившись о панцирь, и бессильно упали в траву; и стал
раздумывать Мушальский: направить ли еще третью стрелу в шею скакуна или
пойти на бой с саблею? Но
|
|
