| |
о и, однако, победоносный поход Собеского на Украину позволял
допустить, что грозный вождь и теперь предпочел захватить противника
врасплох.
- Нет у него войска, - говорил, выходя с совета, великий визирь
каймакаму, - но в нем лев бесстрашный живет; если он и вправду хотя бы
несколько десятков тысяч собрал и здесь пребывает, мы в крови к Хотину
пойдем.
- Хотел бы я помериться с ним силами, - сказал молодой Кара Мустафа.
- Коли так, храни тебя бог от беды! - ответил великий визирь.
Постепенно, однако, белгородские и добруджские чамбулы убедились, что
не только большого, но и вообще никакого войска поблизости нет. Зато они
напали на след отряда примерно в триста коней, который спешно держал путь
к Днестру. Ордынцы, памятуя о судьбе польских татар, не стали его
преследовать, опасаясь засады. Нападение на татар осталось чем-то
невероятным и загадочным, но спокойствие понемногу возвращалось в
ордуигамаюн - войско падишаха лавиной покатилось вперед.
Нововейский тем временем в безопасности возвращался в Рашков с живой
своею добычей. Драгуны шли быстро, но, как опытные наездники, на второй же
день поняли, что погони за ними нет, и потому спешить спешили, но не
слишком отягчали коней. Азья по-прежнему был прикручен веревками к хребту
бахмата, ступавшего меж Нововейским и Люсьней. Два ребра у него были
сломаны, и он очень ослаб, к тому же лицевые раны, нанесенные ему Басей,
открылись во время стычки с Нововейским, да и голова его свешивалась вниз
- и потому грозный вахмистр весьма озабочен был, чтобы он, упаси бог, не
кончился раньше, нежели они прибудут в Рашков и тем самым не лишил бы их
возможности мщения. А молодой татарин, понимая, что ждет его, жаждал
умереть. Сперва он решил было заморить себя голодом и отказался принимать
пищу, но Люсьня разжимал ему ножом стиснутые зубы и насильно вливал в рот
горелку и молдавское вино с измельченными и порошок сухарями. На привалах
он плескал ему в лицо водой, чтобы раны на месте глаза и носа, густо
обсаженные мухами и слепнями, не загноились и не навлекли на горемыку
преждевременной смерти.
Нововейский по пути не заговаривал с ним; один только раз, в самом
начале, когда Азья ценою своего спасения пообещался вернуть ему Зосю и
Эву, поручик сказал ему:
- Лжешь, собака! Ты же обеих купцу в Стамбул продал, а тот
перепродаст их там на базаре.
И тут же пред очи его поставили Элиашевича, который повторил при
всех:
- Эфенди! Ты же продал ее сам не знаешь кому, а Адурович продал
сестру багадыра, хотя она была уже в тягости...
После этих слов Азье на миг показалось, что Нововейский разорвет его
на месте страшными своими ручищами; и после, утратив уже всякую надежду,
он решил довести молодого исполина до того, чтобы тот убил его в приступе
гнева и тем избавил от предстоящих мук; а так как Нововейский, дабы не
спускать с него глаз, весь путь держался рядом, он принялся бесстыдно
хвастаться всем, что совершил. Рассказал о том, как зарезал старого
Нововейского, как овладел Зосей Боской в шатре, как насытился ее
невинностью, как, наконец, терзал ее тело плетью и бил ногами. Пот катился
градом по бледному лицу Нововейского, но он слушал - и не было сил, не
хотелось отъехать подальше; он слушал жадно, руки у него дрожали, тело
сотрясали конвульсии, но он все же овладел собою и не убил татарина.
Впрочем, Азья, мучая врага своего, и сам при этом мучился немало;
собственные рассказы заставляли его острее чувствовать нынешнее крушенье.
Еще совсем недавно он повелевал, жил в роскоши, был мурзою, любимцем
молодого каймакама, а нынче, прикрученного к конскому хребту, живьем
съедаемого мухами, его влекли на страшную смерть! Избавление приходило
только тогда, когда от боли, ран и усталости он терял сознание. Случалось
это все чаще, так что Люсьня стал опасаться, что не довезет пленника
живым. Но они ехали днем и ночью, только коням давали передышку, и Рашков
был все ближе. Непокорная татарская душа не хотела, однако, покидать
бренное тело, хотя в последние дни Азья метался в жару, а временами
проваливался в тяжкий сон. Не раз в лихорадке или во сне мерещилось ему,
будто он еще в Хрептеве и вместе с Володыёвским собирается на великую
войну, а то вдруг - что он сопровождает Басю в Рашков или что уже похитил
ее и овладел ею в своем шатре; временами чудились ему битвы и резня, в
которых он принимает участие как гетман польских татар и с бунчуком в руке
отдает приказы. Но приходило пробуждение, а вместе с ним возвращалось и
сознание; открыв глаза, он видел лицо Нововейского, Люсьни, шлемы драгун,
которые побросали уже бараньи шапки табунщиков; видел всю эту явь,
настолько страшную, что она-то и казалась ему ночным кошмаром. Каждое
движение лошади пронзало его болью, раны жгли все сильнее, и снова он
терял сознание, а его приводили в чувство, и снова он впадал в горячку, а
затем в
|
|
