а пожаловалась Басе, но
та принялась утешать ее:
     - Спору нет,  человек он странный и ужасно скрытный, но я уверена, он
любит тебя,  -  сам не  однажды говорил мне,  да и  смотрит на тебя как-то
особенно, не так, как на других.
     Эва грустно покачала головой:
     - Это  верно,  только вот  не  знаю,  любовь ли  во  взгляде его  или
ненависть.
     - Полно, Эвка, не неси вздора, за что ему ненавидеть тебя?
     - А любить за что?
     Бася стала гладить ее по лицу своей маленькой ручкой.
     - А за что меня Михал любит? За что братец твой, едва завидев Зоську,
тут же в нее и влюбился?
     - Адам всегда скорый был.
     - Азья же  гордый и  отказа боится,  в  особенности со стороны твоего
отца,  брат-то, сам влюбившись, скорее поймет сердечные муки. Вот оно как!
Не будь глупой,  Эвка,  и  не бойся.  Я Азью пожурю как следует,  увидишь,
каким он станет смельчаком.
     В  тот  же  день  Бася  повидалась с  Азьей  и  после того  опрометью
бросилась к Эвке.
     - Все! - вскричала она с порога.
     - Что? - вспыхнув, спросила Эва.
     - Я так ему сказала:  <О чем ты,  сударь,  думаешь?  Неблагодарностью
меня потчуешь,  да?  Я умышленно Эвку здесь оставила, чтоб ты, сударь, мог
воспользоваться случаем,  а коли не воспользуешься,  пеняй на себя,  через
две,  самое большее три недели,  я отошлю ее в Рашков,  а может статься, и
сама  с  ней поеду,  и ты,  сударь,  на бобах останешься>.  Он даже в лице
переменился,  как услышал об отъезде в Рашков,  и в ноги мне бухнулся. <Ну
что скажешь?> - спрашиваю, а он: <В пути, - говорит, открою, что у меня на
сердце.  В  пути,  -  говорит,  -  скорее  случай  предоставится,  в  пути
произойдет то,  чему суждено произойти.  Все, - говорит, - открою, во всем
признаюсь,  не могу,  - говорит, - более терпеть эту муку мученскую!> Даже
губы  у него задрожали,  он перед тем сильно был огорчен,  письма какие-то
неприятные нынче утром получил из Каменца.  В Рашков,  сказал он,  ему все
едино  надлежит  отправляться,  у  мужа  моего  давно уж есть на то приказ
гетмана,  только время в  том  приказе  не  означено,  а  зависит  оно  от
переговоров, какие он с татарскими ротмистрами ведет. <А нынче, - говорит,
- как раз срок подошел, пора уж мне туда, к ним, за Рашков, ехать, так что
заодно и вашу милость,  и панну Эву отвезу>.  Я ответила ему,  что не знаю
еще,  поеду ли,  будет ли на то позволение Михала.  Услышав это, он сильно
напугался.  Ну и глупая же ты,  Эвка! Говоришь, не любит тебя, а он в ноги
мне упал и уж так упрашивал,  чтоб я тоже ехала,  говорю тебе,  ну  просто
скулил,  мне до слез его жалко стало.  А знаешь,  отчего так?  Он тут же и
сказал  мне.  <Я,  -  говорит,  -  сердце  свое  открою,  да  только   без
заступничества  вашей  милости ничего у Нововейских не добьюсь,  разве что
гнев да ненависть и в себе,  и в них разбужу. В руках вашей милости судьба
моя,  мука моя,  мое спасение,  а коли вы,  ваша милость,  не поедете, так
лучше бы земля меня поглотила, лучше в огне мне сгореть!> Вот как он любит
тебя!  Даже подумать страшно! Если б ты видела, как он при этом выглядел -
ей-богу, струсила бы!
     - Нет, я его не боюсь! - возразила Эва.
     И стала целовать Басины руки.
     - Поезжай с нами, - повторяла она в возбуждении, - поезжай с нами! Ты
одна можешь спасти нас, ты одна не побоишься сказать отцу, ты одна сможешь
чего-то добиться!  Поезжай с  нами!  Я  в  ноги пану Володыёвскому кинусь,
чтобы он  тебе ехать позволил.  Без тебя отец с  Азьей за  ножи возьмутся!
Поезжай с нами, поезжай.
     Говоря это, она сползла к Басиным коленям и с плачем их обняла.
     - Бог даст,  поеду!  -  ответила Бася. - Все как есть Михалу выложу и
примусь его упрашивать.  Нынче и одной-то ехать не страшно, а уж тем более
с этакой стражей многочисленной.  Может,  и Михал поедет,  а нет -  у него
сердце  доброе,   согласится.  Накричит  сперва,  но  как  увидит,  что  я
огорчилась,  тотчас начнет меня улещивать,  и  в  глаза мне  заглядывать и
согласится.  Мне бы  хотелось,  чтобы он  сам мог поехать,  без него такая
тоска,  но  что поделаешь!  Я-то  ведь еду,  чтобы вам пособить...  Тут не
прихоть моя -  ваша участь решается.  Михал тебя любит и  Азью любит -  он
согласится.
     Азья же  после свидания с  Басей внезапно будто восстал из  мертвых и
помчался к себе с радостью и надеждой в сердце.
     За минуту перед тем невыносимое отчаяние терзало его душу.  В то утро
получил он сухое и краткое письмо от Богуша; вот что было в письме:
     <Дорогой мой Азья! Я задержался в Каменце и в Хрептев покуда не поеду
и оттого,  что хлопоты меня одолели,  и оттого,  что незачем.  В Яворове я
был.  Пан  гетман не  только что не  дает тебе письменного изволения и  не
мыслит своим авторитетом прикрывать безумные твои замыслы, но велит тебе -
под угрозой лишить милости -  незамедлительно от замыслов сих отречься.  Я
тоже понял,  образумясь,  что все,  о  чем ты говорил мне,  -  ересь,  ибо
христианскому политичному  народу  в  такого  рода  сделки  с  басурманами
вступать -  грех и  стыдно было бы  перед всем миром шляхетские привилегии
злодеям раздавать,  хищникам и кровопийцам.  Ты сам это смекни, а о булаве
гетманской и думать позабудь,  не для тебя она, хотя ты и сын Тугай-бея. А
коли   хочешь   милость  гетмана  поскорее  воротить,   то   чином   своим
довольствуйся,  а  особливо ускорь  переговоры с  Крычинским,  Творовским,
Адуровичем и прочими, так быстрее вс