| |
но он благородных кровей, коли
сын Тугай-бея. Князь, и баста, а уж о шляхетском звании для него сам
гетман постарается. Чего же мне нос-то перед ним задирать, коли я с
Кулак-мурзой побратим, с Бакчи-агой побратим, с Сукиманом побратим, а все
они не погнушались бы овец у Тугай-беевича пасти!
Эвке опять захотелось расцеловать брата; усевшись подле него, она
красивой своей рукой стала приглаживать его непослушные вихры.
Приход Володыёвского прервал эти нежности.
Молодой Нововейский вскочил, чтобы приветствовать старшего офицера, и
тотчас стал оправдываться, отчего сразу не доложил о своем прибытии
коменданту: оттого, мол, что не по службе сюда прибыл, а приватным
образом.
Володыёвский ласково обнял его и сказал:
- Да кто же, друг мой, посмеет упрекнуть тебя, что после столь долгой
разлуки ты сперва родителю бухнулся в ноги. Кабы речь шла о службе, дело
другое, но Рущиц, как видно, ничего тебе не поручил?
- Только поклон передать. Пан Рущиц к самому Ягорлыку подался, ему
дали знать, будто там много конских следов на снегу обнаружено. Послание
вашей милости мой комендант получил и тотчас же в орду переправил к своим
родным и побратимам, чтобы искали там и выспрашивали, сам он, однако, не
стал вам отписывать, рука, говорит, у меня на это негодящая, в искусстве
том я не искушен.
- Не любит он писать, знаю! Для него сабля главное!
Маленький рыцарь пошевелил усиками и не без самодовольства сказал:
- А вы-то за Азба-беем месяца два безуспешно гонялись.
- Зато вы, ваша милость, проглотили его, как щука голавля, -
воскликнул Нововейский. - Ну и ну! Не иначе бог его разума лешил, когда
он, от пана Рущица ускользнувши, к вам стопы направил. Ну и попался,
ха-ха!
Маленький рыцарь был приятно польщен этими словами и, желая польстить
в ответ, обратился к Нововейскому-сгаршему:
- Мне господь пока что не дал сына, но, когда бы послал, я хотел бы,
чтобы он на этого кавалера был похож!
- И что в нем особенного! Ничего! - возразил старый шляхтич. -
Nequam*, и все тут. Экая, тоже мне, диковина...
_______________
* Беспутный (лат.).
А сам даже засопел от удовольствия.
Маленький рыцарь погладил Эву по щеке.
- Я, барышня, - сказал он, - далеко уже не юнец, а вот Баська моя
почти что тебе ровесница, и я стараюсь, чтобы у нее порой бывали приятные
развлечения, подобающие молодому возрасту... Правда, все ее тут
боготворят, надеюсь, и ты, барышня, признаешь, ведь есть за что?
- Боже милостивый? - вскричала Эвка. - Да другой такой на свете нету!
Я сейчас о том говорила!
Маленький рыцарь несказанно обрадовался, лицо его просияло.
- Да? Так и сказала?
- Так и сказала! - подхватили разом отец и сын.
- Ну так приоденься-ка, барышня, понаряднее, я, видишь ли, втайне от
Баськи капеллу нынче пригласил из Каменца. Музыкантам велел инструменты
запрятать в солому, а ей сказал, будто цыгане приехали коней продавать.
Нынче вечером такие танцы закатим! А она охотница до них, хотя и строит из
себя степенную матрону.
И пан Михал, довольный, стал потирать руку.
ГЛАВА XXXIII
Сыпал густой снег, он до краев заполнил крепостной ров и шапкою осел
на частоколе. На дворе была ночь и пурга, а главный дом хрептевской
крепости сиял огнями. Оркестр состоял из двух скрипок, контрабаса, двух
флейт и валторны. Скрипачи наяривали так самозабвенно, что их пошатывало,
а у флейтистов и валторниста щеки чуть не лопались и глаза наливались
кровью. Люди пожилые из офицеров и товарищества уселись рядком на скамьях
вдоль стены, словно сизые голуби на крыше, и, попивая мед и вино,
наблюдали танцующих.
Первым в паре с Басей выступал пан Мушальский - несмотря на почтенный
возраст, танцор, как и лучник, завзятый. Бася в платье из серебристой
парчи, отороченном горностаем, выглядела как свежая роза на свежевыпавшем
снегу. И старые, и молодые, дивясь ее красе, невольно восклицали: <Боже
мой!> Всех затмила, даже Нововейскую и Боскую, которые были помоложе ее и
очень хороши собою. Глаза у Баси горели радостью и весельем; проплывая
мимо маленького рыцаря, она улыбкой благодарила его, меж приоткрытых
розовых губ блестели белые зубки, и вся она, серебрясь и переливаясь, как
луч или звездочка, пленяла и глаза, и сердца первозданной прелестью
ребенка, цветка, женщины.
Развевались откидные рукава кунтушика, подобно крыльям большой
бабочки, а когда, приподняв пальчиками полы юбки, Бася приседала перед
кавалером, то казалось, сейчас она растает, растворится, как волшебное
видение, исчезнет, как кузнечик в летнюю ясную ночь на краю оврага.
Снаружи в комнату смотрели солдаты, прижав к освещенным окнам
суровые, усатые лица и расплющив носы. Очень уж льстило им, что
боготворимая ими пани Бася всех затмевает красотою и, не скупясь на
колкости по адресу Нововейской и Боской, они всякий раз гро
|
|
