ою руку! - прошептал он сквозь сжатые
зубы. - Пресвятая богородица, спаси и помилуй! Я здесь посол, я приехал от
гетмана, а убить хочу, как тать! Я, шляхтич, я, раб твой! Не введи меня во
искушение!
     - Что это ты,  милостивый пан,  отстаешь?  -  раздался прерывистый от
лихорадки голое Богуслава
     - Да здесь я!
     - Слышишь,  петухи поют по  дворам!  Надо поспешать,  а  то  болен я,
отдохнуть мне надо.
     Кмициц заткнул за  пояс  буздыган и  снова поехал рядом с  носилками.
Однако  успокоиться  не  мог.   Он  понимал,  что  только  хладнокровие  и
самообладание могут помочь ему освободить Сороку, и заранее обдумывал, что
сказать князю,  как уговорить, уломать его. Давал себе слово думать только
о Сороке, ни о ком другом и не вспомнить, особенно об Оленьке.
     И  чувствовал,  как пылает его лицо при одной мысли о том,  что князь
сам может вспомнить о ней и такое сказать ему,  что не сможет он ни сердца
сдержать, ни дослушать
     «Пусть уж лучше он ее не трогает,  -  говорил он в душе,  -  пусть не
трогает,  иначе смерть ему и мне!  Пусть хоть себя пожалеет,  коль стыда у
него нет!»
     И  несносную муку терпел пан  Анджей;  воздуха не  хватало в  груди и
горло так сжималось,  что не  знал он,  сможет ли  слово вымолвить,  когда
придется говорить. В душевном смятении стал он молиться.
     Через минуту ему стало легче,  он успокоился,  и горло уже не давило,
как железным обручем
     Тем  временем  они  подъехали к  квартире  князя.  Драбанты  опустили
носилки;  двое придворных взяли князя под руки; он повернулся к Кмицицу и,
щелкая по-прежнему зубами, сказал:
     - Прошу? Приступ сейчас пройдет, я мы сможем поговорить.
     Через минуту они оба очутились в отдельном покое,  где в очаге пылали
уголья  и  было  нестерпимо жарко.  Придворные уложили князя  Богуслава на
длинное полевое кресло, укрыли шубами и внесли огонь. Затем они удалились,
Богуслав откинул голову и остался недвижим.
     - Я сейчас,  -  произнес он через некоторое время,  -  только отдохну
немного.
     Кмициц  смотрел на  него.  Князь  не  очень  изменился,  только  лицо
осунулось от лихорадки. Как всегда, он был набелен и нарумянен и, наверно,
поэтому, когда лежал вот так, с закрытыми глазами и откинутой головой, был
похож на труп или восковую фигуру.
     Пан Анджей стоял перед ним в  свету,  падавшем от  светильника.  Веки
князя  стали  медленно приоткрываться,  вдруг  он  совсем открыл глаза,  и
словно пламя пробежало по  его  лицу.  Но  длилось это  лишь одно короткое
мгновенье, затем он снова закрыл глаза.
     - Коль ты дух, я не боюсь тебя, - произнес он, - но сгинь!
     - Я приехал с письмом от гетмана, - сказал Кмициц.
     Богуслав  вздрогнул,   словно  хотел  стряхнуть  злые  грезы,   затем
посмотрел на Кмицица и спросил:
     - Я промахнулся?
     - Не совсем, - угрюмо ответил пан Анджей, показывая на шрам.
     - Это уже второй!  -  пробормотал про себя князь.  А вслух спросил: -
Где письмо?
     - Вот! - ответил Кмициц, подавая письмо.
     Богуслав стал  читать;  когда кончил,  глаза его  загорелись странным
огнем.
     - Хорошо! - произнес он. - Довольно тянуть! Завтра бой! Я рад, завтра
у меня не будет лихорадки.
     - Мы тоже рады, - ответил Кмициц.
     На  минуту  воцарилось  молчание,  два  заклятых  врага  со  страшным
любопытством смерили друг друга глазами.
     Князь первый начал разговор:
     - Так это ты, милостивый пан, так преследовал меня с татарами?
     - Я!
     - И не побоялся приехать сюда?
     Кмициц ничего не ответил.
     - А может,  ты на родство рассчитывал,  на Кишков! Ведь мы не свели с
тобой счеты. Я могу приказать спустить с тебя шкуру.
     - Можешь, вельможный князь.
     - Правда,  ты приехал с охранным листом. Теперь я понимаю, почему пан
Сапега потребовал его.  Но  ты  покушался на  мою жизнь.  Вы там задержали
Саковича,  но на его жизнь посягнуть пан воевода не имеет права,  а  я  на
твою имею, родственничек ты мой...
     - Я к тебе с просьбой приехал, вельможный князь.
     - Прошу! Можешь надеяться, что я для тебя все сделаю. Какая же у тебя
просьба?
     - Твои люди схватили моего солдата,  одного из тех,  что помогали мне
увезти тебя.  Я  отдавал приказы,  он  действовал как слепой instrumentum.
Отпусти, вельможный князь, этого солдата на свободу.
     Богуслав минуту подумал.
     - Что-то мне,  пан,  невдомек, - сказал он, - солдат ли так хорош иль
ходатай так бесстыж...
     - Я даром не хочу, вельможный князь.
     - Что же ты дашь за него?
     - Самого себя.
     - Скажи,  пожалуйста,  такой  miles  praeciosus*!  Щедро платишь,  да
только смотри,  станет ли  и  на  что  другое,  -  ведь ты,  пожалуй,  еще
кого-нибудь захочешь у меня выкупить...
     _______________
     * Дорогой солдат! (лат.)