,   бежали  взглянуть  на
страшного  некогда  Кмицица,   освободителя  Лауды  и  будущего  упитского
старосту.  Кольцо вокруг него сжималось все  теснее,  так  что лауданцам в
конце концов пришлось обступить рыцаря, спасая от толчеи.
     - Пан Анджей!  -  кричал Заглоба.  -  Экий мы  тебе привезли подарок!
Небось не ждал такого.  А теперь -  в Водокты, в Водокты! Сговорим тебя, и
за свадебку!..
     Дальнейшие его слова потонули в оглушительном крике,  который подняли
разом все лауданцы под предводительством Юзвы Безногого:
     - Да здравствует пан Кмициц!
     - Да здравствует!  -  подхватила толпа. - Да здравствует наш упитский
староста! Да здравствует!
     - В Водокты! Все в Водокты! - снова рявкнул Заглоба.
     - В  Водокты!  -  взревели тысячи уст.  -  В  Водокты,  пана Кмицица,
спасителя нашего, сватать! К барышне! В Водокты!
     Все пришло в движение. Лауда села на коней; остальные, кто только был
в силах,  кинулись к телегам, повозкам, бричкам и лошадям. Пешие пустились
напрямик через леса и  поля.  Клич:  «В Водокты!» -  гремел по всей Упите.
Пестрая толпа запрудила дороги.
     Кмициц  ехал  в  бричке  между  Володыёвским и  Заглобой и  поминутно
обнимал  то  одного,  то  другого.  От  сильного волнения он  еще  не  мог
говорить,  да  и  мчались они так,  словно на Упиту напали татары.  Прочие
повозки и телеги, не отставая, неслись за ними.
     Город остался уже далеко позади, когда Володыёвский вдруг склонился к
уху Кмицица.
     - Ендрик, - спросил он, - а где та, другая, не знаешь?
     - В Водоктах! - ответил рыцарь.
     Тут  усики пана Михала зашевелились -  то  ли  от  ветра,  то  ли  от
волнения,  трудно сказать;  так или иначе,  всю дорогу они стояли торчком,
словно два шильца, словно рожки майского жука.
     Заглоба на  радостях распевал таким страшным басом,  что  даже лошади
пугливо вздрагивали:

                    Двое было, Касенька, двое нас на свете,
                    Да теперь сдается мне, что в дороге третий.

     Ануся в  костел не  ездила:  в  то  воскресенье был ее черед сидеть с
занемогшей панной Кульвец,  за  которой они с  Оленькой ухаживали,  сменяя
друг друга.
     Все утро она провела в  хлопотах у постели больной и на молитву стала
поздно.
     Едва,  однако,  она  произнесла последнее «Аминь»,  как  за  воротами
послышалось тарахтенье возка и в горницу вихрем ворвалась Оленька.
     - Иисус,  Мария!  Что случилось?  -  крикнула, взглянув на нее, панна
Борзобогатая.
     - Ануся! Знаешь, кто такой Бабинич?.. Это Кмициц!
     Ануся мигом вскочила на ноги.
     - Кто тебе сказал?
     - Читали   королевское   послание...   пан   Володыёвский   привез...
лауданцы...
     - Значит, пан Володыёвский вернулся?.. - воскликнула Ануся.
     И бросилась Оленьке на шею.
     Оленька подумала,  что  этот  взрыв  нежности вызван  Анусиным к  ней
участием;   охваченная  лихорадочным  возбуждением,   она   сама   была  в
полубеспамятстве.  Лицо  ее  пылало,  грудь  высоко вздымалась,  словно от
крайнего изнеможения.
     И она начала бессвязно,  прерывающимся голосом рассказывать обо всем,
что услышала в  костеле,  и при этом бегала из угла в угол как помешанная,
ежеминутно повторяя:  «Это я его недостойна!», сурово коря себя за то, что
хуже всех его оскорбила, что даже молиться за него не хотела, тогда как он
кровь проливал за пресвятую деву, за короля и отечество.
     Тщетно Ануся,  бегая за ней по горнице,  пыталась ее утешить. Оленька
твердила одно: она его недостойна, она ему в глаза взглянуть не посмеет; а
потом  опять  принималась рассказывать о  подвигах Бабинича,  о  похищении
Богуслава и о его мести,  о спасении короля, о Простках и Волмонтовичах, о
Ченстохове и  вновь твердила о  винах своих и  своей жестокости,  замолить
которую она обязана, уйдя в монастырь.
     Сетования ее  были  прерваны появлением пана  Томаша,  который  пулею
влетел в горницу, крича:
     - Господи!  Вся Упита к нам валит! Уже в деревню въезжают; и Бабинич,
верно, с ними!
     И действительно, минуту спустя отдаленный гул возвестил о приближении
толпы. Мечник схватил Оленьку и вывел на крыльцо; Ануся выбежала следом за
ними.
     Вскоре  вдалеке  зачернелось скопище  конных  и  пеших:  вся  дорога,
сколько видел  глаз,  была  забита народом.  Наконец толпа  приблизилась к
усадьбе.  Пешие штурмовали ров и ограду, телеги застревали в воротах; крик
стоял неимоверный, шапки летели в воздух.
     Но  вот показался отряд вооруженных лауданцев,  окружавших бричку,  в
которой сидели трое: Кмициц, Володыёвский и Заглоба.
     Бричку пришлось оставить поодаль,  так  как перед крыльцом столпилось
столько  уже  народу,  что  ближе  подъехать было  невозможно.  Заглоба  с
Володыёвским,  выскочив первыми, помогли сойти Кмицицу и тотчас подхватили
его под руки.
     - Расступитесь! - крикнул Заглоба.
     - Расступись! - повторили лауданцы.
     Толпа немедля раздалась в обе стороны,  освобождая посередине проход,
по  которому два рыцаря подвели Кмицица к  крыльцу.  Он пошатывался и  был
очень бледен, но шел с высоко поднятой