висят на  гвоздях,  лица  с  порубленных саблями
портретов сурово взирают со стен,  словно говоря:  «Гляди, девушка, гляди,
внучка, это его нечестивая рука искромсала земные обличья тех, чьи останки
давно уже покоятся в могиле!»
     Оленька чувствовала,  что не уснет в этом оскверненном доме. В темных
комнатах,  казалось ей,  еще снуют по  углам,  извергая из  ноздрей пламя,
призраки страшных соратников Кмицица.  Как же легко этот человек, которого
она так любила,  перешел от озорства к  греховным проступкам,  а  там и  к
настоящим преступлениям!  Изрубил портреты и ударился в разгул, сжег Упиту
и Волмонтовичи,  ее саму похитил из Водоктов, а потом поступил на службу к
Радзивиллу,  изменил родине;  мало того:  грозился поднять руку на короля,
отца всей Речи Посполитой...
     Полночи прошло,  а  бедная Оленька не сомкнула глаз.  Все душевные ее
раны вновь открылись и свербили мучительно.  Стыд,  как прежде,  огнем жег
щеки;  ни слезинки не уронила она,  но изболевшееся сердце полнилось такой
беспредельной тоскою, что, казалось, не выдержит и разорвется...
     О чем же печалилась Оленька?  О том, что могло бы быть, если б он был
другой, если б при всем своем своенравии, необузданности и гордыне хотя бы
душою был прям,  хотя бы знал меру в своих злодеяниях,  если бы,  наконец,
существовала какая-то граница,  которую он неспособен был преступить. Ведь
она так много могла бы простить...
     Ануся  заметила,  как  мучается подруга,  и  догадалась,  в  чем  тут
причина,  потому что старый мечник успел уже ей все выложить,  а поскольку
сердце у  нее  было  доброе,  подошла к  панне Биллевич и,  обняв за  шею,
шепнула:
     - Оленька! Тебе в этом доме тяжко очень...
     Оленька ни слова не сказала в ответ, только задрожала всем телом, как
осиновый  лист,  и  из  груди  ее  вырвались  громкие  отчаянные  рыданья.
Судорожно схватив Анусю за руку, она прижалась светловолосой головкою к ее
плечу, сотрясаясь от плача, словно веточка на ветру.
     Долго пришлось ждать Анусе,  пока Оленька немного успокоилась,  потом
она сказала тихо:
     - Помолимся за него, Оленька...
     А та обеими руками закрыла глаза.
     - Не... могу! - с усилием наконец выдавила она.
     И,  лихорадочно откидывая назад падающие на  лоб  волосы,  заговорила
прерывающимся голосом:
     - Не   могу...   сама   видишь...   Хорошо   тебе!..   Твой   Бабинич
благородный...  перед богом чист... перед отечеством... Счастливица! А мне
даже помолиться нельзя...  Всюду здесь людская кровь...  пепелища! Если бы
хоть он отчизне не изменил...  короля предать не замыслил!.. Я до того ему
уже  все простила...  в  Кейданах еще...  потому что думала...  потому что
любила его...  всем сердцем!.. А сейчас не могу... Боже правый, не могу!..
Самой жить не хочется... и ему лучше б не жить!
     На что Ануся ответила:
     - Молиться за всякую душу можно,  ибо господь милосерднее нас и знает
многое из того, что людям неведомо.
     И,  сказавши так,  опустилась на  колени и  начала читать молитву,  а
Оленька упала наземь и крестом пролежала до утра.
     Наутро по округе разнеслась весть, что пан Биллевич в Лауде. Все, кто
только мог,  сбежались на  него  поглядеть.  Из  окрестных лесов  выходили
дряхлые старики и  женщины с  малыми детьми.  Два года уже никто в здешних
деревнях не  пахал и  не  сеял.  И  сами деревни почти все  были сожжены и
опустели.  Люди жили в лесах.  Молодые здоровые мужики ушли с Володыёвским
либо  присоединились к  повстанцам;  одни  лишь подростки стерегли остатки
имущества и уцелевшую скотину -  и неплохо стерегли,  под лесной,  правда,
защитой.
     Мечника встретили как  избавителя,  со  слезами радости:  простой люд
рассудил,  что,  коли  уж  пан  мечник  пришел и  барышня возвращается под
родимый кров,  значит,  войне и всем бедам конец.  И, недолго думая, народ
потянулся обратно  в  свои  деревни и  одичавшую скотину стал  выгонять из
лесных дебрей.
     Шведы,  правда,  стояли неподалеку, в хорошо укрепленном Поневеже, но
теперь,  когда рядом был мечник да и  другие партизанские отряды в  случае
чего можно было призвать на помощь, шведов куда меньше стали бояться.
     Пан  Томаш  даже  задумал  ударить  на  Поневеж,  чтобы  окончательно
очистить округу  от  врагов;  он  только сперва хотел  собрать возле  себя
побольше людей,  а  главное,  ждал,  пока пехоте доставят оружие из лесных
тайников,  куда его  попрятали Домашевичи Охотники.  Сам  же  тем временем
осматривался, объезжая окрестные деревни.
     Печальные ему представились картины.  В Водоктах была сожжена усадьба
и  половина  деревни;  Митруны  тоже  сгорели;  бутрымовские Волмонтовичи,
которые в  свое  время спалил Кмициц,  правда,  отстроились после пожара и
потом чудом уцелели,  зато Дрожейканы и Мозги, принадлежавшие Домашевичам,
сожжены д