кровь в  нем взыграла:  лицо исказилось,  ноздри раздулись,  глаза
метали молнии.
     Войниллович стал теснить его своей лошадью.
     - С дороги, пан Бабинич! - крикнул он.
     - С  дороги,  пан Войниллович!  -  рыкнул пан Анджей и рукоятью сабли
ударил коня Войнилловича с  такою страшной силой,  что  жеребец зашатался,
словно настигнутый пулей, и ткнулся храпом в землю.
     Среди  рыцарей  поднялся  грозный  ропот,   но  тут  вперед  выступил
Госевский.
     - Помолчите,  судари!  - сказал он. - Послушай, князь. Объявляю своей
гетманской властью,  что пан Бабинич имеет все права на пленника,  а  если
кто пожелает его у татар забрать, пусть поручится за него победителю!
     Князь Михал подавил ярость и, овладев собою, сказал, обращаясь к пану
Анджею:
     - Говори, сударь, чего ты хочешь?
     - Я хочу, чтоб он уговор исполнил, прежде чем освобожден будет.
     - Так он, освободившись, исполнит.
     - Как бы не так! Не верю!
     - Тогда я за него клянусь пресвятой девой,  которую чту,  и рыцарское
слово даю,  что  все обещанное будет сделано.  А  нет -  спросишь с  меня;
отвечаю честью своей и достоянием.
     - Больше мне ничего не надо!  -  сказал Кмициц. - Пусть пан Гноинский
заложником идет,  иначе татары противиться станут. А я довольствуюсь твоим
словом.
     - Спасибо тебе, рыцарь! - ответил князь кравчий. - И не бойся, что он
тотчас будет на свободу отпущен:  я его,  как и велит закон,  пану гетману
отдам; пусть остается в плену, пока король не вынесет приговора.
     - Быть посему! - сказал гетман.
     И,  велев  Войнилловичу переменить  коня,  который  едва  уже  дышал,
отправил его вместе с Гноинским за князем.
     Но  не так это оказалось просто.  Пленника пришлось брать силой:  сам
Гассун-бей  яростно сопротивлялся и  унялся лишь,  когда  к  нему  подвели
Гноинского и пообещали сто тысяч талеров выкупа.
     Вечером князь Богуслав уже лежал в  одном из  шатров Госевского.  Его
тщательно перевязали; двое лекарей не отходили от раненого ни на шаг и оба
ручались за  его  жизнь:  рана,  нанесенная самым кончиком сабли,  была не
опасна.
     Володыёвский не мог простить Кмицицу,  что тот оставил князя в живых,
и  от негодования целый день избегал встречи с ним,  но вечером пан Анджей
сам пришел к нему в палатку.
     - Бога ты не боишься!  -  воскликнул, увидев его, маленький рыцарь. -
Уж  от кого-кого,  а  от тебя я  не ожидал,  что ты этого предателя живьем
отпустишь!..
     - Выслушай меня, Михал, прежде чем корить, - угрюмо ответил Кмициц. -
Уже нога моя у него на груди была,  уже клинок был к глотке приставлен,  и
тут знаешь,  что изменник этот мне сказал?..  Мол, уже приказ отдан, чтобы
Оленьку в  Таурогах смерти  предать,  если  он  погибнет...  Что  же  мне,
несчастному,  было делать?  Я  ее жизнь ценой его жизни купил.  Что я  мог
сделать?.. Скажи, Христа ради... Что?
     И пан Анджей стал рвать на себе волосы и ногами в неистовстве топать,
а Володыёвский задумался.
     - Отчаяние твое мне понятно...  -  поразмыслив,  сказал он.  -  И все
же...  ты ведь не кого-нибудь,  а  изменника отпустил,  который в  будущем
страшные беды на отечество наше навлечь может...  Ну да ладно, Ендрек! Что
ни  говори,  сегодня ты  великую услугу Речи  Посполитой оказал,  хоть под
конец и поступился ее благом во имя собственного.
     - А ты,  ты сам бы что сделал, если б тебе сказали, что к горлу Ануси
Борзобогатой нож приставлен?..
     Володыёвский усиленно зашевелил усиками.
     - Я себя в пример не ставлю.  Хм! Что бы я сделал?.. Вот Скшетуский -
он у нас душой римлянин -  его б в живых не оставил,  и, я уверен, господь
бы не позволил из-за этого пролиться невинной крови.
     - Я  свою вину готов искупить.  Покарай меня,  господи,  не по тяжким
моим грехам,  но по твоему милосердию...  не мог я  голубке своей смертный
приговор подписать...  -  И  Кмициц закрыл глаза руками.  -  Помогите мне,
ангелы небесные! Не мог я! Не мог!
     - Ладно уж, сделанного не воротишь! - сказал Володыёвский.
     - Тут пан Анджей вытащил из-за пазухи бумаги.
     - Гляди,  Михал,  что  я  получил!  Это приказ Саковичу,  это -  всем
радзивилловским офицерам  и  шведским комендантам...  Заставили подписать,
хоть  он  едва  рукой шевелил...  Князь кравчий сам  проследил...  Вот  ее
свобода,  ее безопасность!  Господи,  да я целый год, что ни день, крестом
лежать буду,  плетьми себя  повелю хлестать,  костел новый выстрою,  а  ее
жизнью не пожертвую!  Не римлянин я  душой...  пускай!  Не Катон,  как пан
Скшетуский...  ладно!  Но жизнью ее не пожертвую!  Нет,  тысяча чертей!  И
пусть меня хоть в пекле на вертел...
     Кмициц не договорил: Володыёвский подскочил к нему и зажал рукою рот,
закричав в испуге:
     - Не богохульствуй!  Еще навлечешь на нее гнев господень!  Бей себя в
грудь! А ну, живо!
     И Кмициц принялся бить себя в грудь,  приговаривая:  «Меа culpa!  Mea
culpa!  Mea maxima culpa!»  А потом бедняга разразился рыданьями,  ибо сам
уже не знал, что ему делать.
     Володыёвский  позволил  другу  выплакаться,   а   когда  тот  наконец
успокоился, спросил:
     - Что же ты теперь предпринять намерен?
     - Пойду с чамбулом,  куда посылают: к самым Биржам! Вот только люди и
лошади отдохнут... А по дороге, сколько станет сил, еретиков буду громить,
вражью кровь проливать во слав