ми предохранительными снадобьями пичкать, но у князя
после  первого  же  приема  сразу  случился  приступ.  Правда,  больше  не
повторился.  А  лекаря  князь  Богуслав  велел  на  простынях качать:  ему
помогло, медик же с перепугу сам лихорадку схватил.
     - На простынях качать? - переспросил Володыёвский.
     - Своими глазами видел, - ответил Рессель. - Сложили две простыни, на
них лекаря,  четверо здоровенных денщиков взялись за углы и  давай беднягу
подкидывать -  поверите ли,  господа, локтей на десять в воздух взлетал, а
они его подхватят и  снова вверх.  Генерал Израель,  граф Вальдек и  князь
чуть  животики  не  надорвали  со  смеху.  Немало  офицеров  тоже  на  это
представление глядели,  пока лекарь не сомлел.  А  у князя после этого всю
хворь как рукой сняло.
     Володыёвский и  Бабинич,  хоть  и  ненавидели  Богуслава,  не  могли,
однако, слушая эту забавную историю, удержаться от смеха. Бабинич, хлопнув
рукой по колену, воскликнул:
     - Ха, шельма, здорово придумал!
     - Надо будет пану Заглобе рассказать про  это  лекарство,  -  заметил
маленький рыцарь.
     - От лихорадки оно помогло,  -  продолжал Рессель,  - да что толку: у
князя в крови огонь горит,  а вожделенья умерять неохота; не дожить ему до
седых волос.
     - И я так думаю,  - пробормотал сквозь зубы Бабинич. - Такие, как он,
долго не живут.
     - Неужто он и в лагере себе дает волю? - спросил Володыёвский.
     - Еще бы!  - ответил Рессель. - Граф Вальдек не раз, бывало, смеялся,
что, мол, его княжеская светлость целый штат камеристок с собою возит... Я
и  сам  видел двух  весьма прелестных барышень,  которые,  как  придворные
говорят, брыжи ему гладят... Брыжи! Черта с два!
     Бабинич,  слушая эти  слова,  то  краснел,  то  бледнел,  потом вдруг
вскочил и, схвативши Ресселя за плечо, тряхнул что было силы.
     - Кто они, польки или немки? Говори!
     - Не  польки,   -  ответил  перепуганный  Рессель,  -  одна  прусская
дворянка,  а  другая  -  шведка,  что  прежде  у  супруги генерала Израеля
служила.
     Бабинич  посмотрел  на  Володыёвского  и   вздохнул  с   облегчением;
маленький рыцарь тоже вздохнул и перестал шевелить усиками.
     - Если позволите, господа, я бы отдохнул, - сказал Рессель. - Татарин
меня две мили на аркане волок, утомлен я крайне.
     Кмициц,  хлопнув в ладоши, позвал Сороку и препоручил ему пленного, а
затем так и кинулся к Володыёвскому.
     - Нет уж,  довольно!  -  воскликнул он.  -  Лучше погибнуть, сто крат
лучше погибнуть,  нежели жить в вечной тревоге и сомнениях.  Вот и сейчас:
Рессель этих девок помянул, а меня точно обухом по голове хватили.
     В ответ Володыёвский звякнул рапирой.
     - Пора этому положить конец! - сказал он.
     В  эту  минуту  возле  квартиры гетмана запела  труба  и,  вторя  ей,
заиграли рожки во всех литовских хоругвях и дудки в татарских чамбулах.
     Отряды начали строиться, и спустя час войско выступило в поход.
     Не  прошли и  мили,  как  прискакал гонец из  корсаковской хоругви от
хорунжего Беганского;  он привез гетману известие,  что схвачено несколько
рейтар  из  отряда,  который,  перейдя реку,  забирал у  крестьян телеги и
лошадей.  Будучи допрошены на месте, пленные показали, что войско вместе с
обозом покидает Простки завтра в  восемь часов утра,  о  чем уже и  приказ
отдан.
     - Возблагодарим  господа  и   пришпорим  коней,   -   сказал  на  это
подскарбий. - К вечеру от этого войска живой души не останется!
     Ордынцам было приказано во  весь опор лететь вперед,  чтобы как можно
скорей  вклиниться между  основными силами  Вальдека  и  спешившей ему  на
помощь  прусской  пехотой.  Следом  рысью  понеслись литовские хоругви,  а
поскольку главным образом это  была  легкая кавалерия,  то  они  почти  не
отставали от татар.
     Кмициц вел передовой отряд и гнал своих татар так, что от лошадей пар
валил.  А  сам  на  скаку грудью припадал к  седлу,  бился лбом о  конский
загривок и горячо молился:
     - Помоги,  господи,  отомстить -  не за мои обиды,  а за оскорбления,
нанесенные отчизне!  Грешен я,  милости твоей  недостоин и  все  ж  прошу:
сжалься надо мной, дозволь кровь еретика пролить, а я обещаю во славу твою
поститься и бичевать себя в этот день всякую неделю до самой смерти!
     Потом  он  препоручил себя  матери божьей Ченстоховской,  за  которую
кровь проливал,  и  святому Анджею,  своему покровителю,  а заручившись их
поддержкой,  тотчас  почувствовал,  как  душу  его  согревает неистребимая
надежда,  а  тело  исполняется небывалой силы,  пред  которой  все  и  вся
неминуемо обратится в  прах.  Казалось ему,  за  плечами у  него вырастают
крылья,  в  порыве неудержной радости мчался Кмициц во  главе своих татар,
только  искры  летели  из-под  копыт.  Тысячи  диких  воинов,  прильнув  к
лошадиным гривам, неслись