огне оплавлено.
     - Покажи!
     - Да я его кинул в воду,  хоть в рукоятке была здоровенная бирюза.  Я
уж предпочел больше его не касаться.
     - Теперь я тебе расскажу,  что со мной вчера приключилось... Я влетел
к  ней  как сумасшедший.  Что говорил,  не  помню...  Но  знаю,  что девка
крикнула:  «Лучше я в огонь кинусь!» Знаешь,  там камин такой огромный.  И
тут же бросилась!  Я за ней. Схватил ее за талию. На ней уже одежда тлеет.
Я  и  гашу и  держу ее,  все разом.  И тут дурман на меня наехал,  челюсти
свело...  Как будто кто,  сказать можно,  жилы из шеи дернул...  Потом мне
показалось,  что эти искры, которые вокруг нас летают, обратились в пчел и
жужжат, как пчелы... Вот так, как ты меня видишь, правда!
     - А дальше что?
     - Ничего больше не  помню,  только такой страх,  как  будто я  лечу в
бездонный колодец,  в бесконечную глубину.  Вот это страх... надо сказать,
это страх!  У меня и сейчас еще волосы на голове встают дыбом...  Нет,  не
тот страх,  а...  Как это выразить...  И тошнота,  и тоска неизмеримая,  и
непонятное изнеможение... Счастье еще, что силы небесные меня не покинули,
а то бы я с тобой сейчас не разговаривал.
     - У  вашей светлости был  припадок...  И  сама-то  хворь такова,  что
разные штучки могут являться перед глазами,  но для верности можно было бы
приказать порубить немного льду на реке и эту бабу сплавить.
     - А,  пес с ней!  Все равно мы утром выступаем, а потом придет весна,
звезды  встанут по-другому,  ночи  будут  короткие,  и  всю  нечистую силу
искоренит.
     - А если мы утром выступаем,  то уж лучше,  ваша светлость, брось эту
девку.
     - Да уж поневоле должен... Вообще у меня всякое желание пропало.
     - Отпусти их, пусть проваливают к дьяволу!
     - Этого не будет!
     - Почему?
     - Да мне этот шляхтич проговорился насчет громадных денег, они у него
в  Биллевичах закопаны.  Если я  отпущу его  с  девушкой,  они  свое добро
откопают и  уйдут в  леса.  По мне,  уже лучше держать их тут,  а  денежки
реквизировать...   Сейчас  война,   сейчас  все  можно!  Он,  кстати,  сам
напросился.  Вот и  прикажем перекопать сады в  Биллевичах пядь за  пядью;
ничего, должны найти. А мечник, раз уж тут сидит, и шума не подымет на всю
Литву,  что его грабят.  Меня прямо зло берет,  как подумаю, сколько я тут
денег напрасно потратил на эти забавы и турниры, а все зря! Все зря!..
     - А  меня  уже  давно зло  берет на  эту  девку.  Честно говорю вашей
светлости,  что,  когда она  вчера пришла и  говорит мне,  как  последнему
холую:  «Иди, слуга, наверх, там твой хозяин лежит», - я ей чуть голову не
свернул,  как птичке,  я  ведь подумал,  что это она ткнула вашу светлость
ножом либо подстрелила из пистолета.
     - Ты же знаешь, что я не люблю, когда у меня тут командуют. Правильно
сделал,  что не совался,  я бы тебя приказал теми самыми щипцами покусать,
которые были приготовлены для Пляски... Девушки не касайся...
     - А Пляску я уже выпроводил обратно. Он был в полном недоумении, и на
что его привозили,  не зная,  и зачем гонят вон.  Хотел возмещения,  вроде
толковал,  что «в торговле есть убытки»,  но я  ему сказал:  в  награду ты
поздорову уносишь отсюда  ноги!..  Нешто  мы  вправду завтра  выступаем на
Подлясье?
     - Истинный бог. А войска уже выступили, как я приказал?
     - Рейтары уже вышли в  Кейданы,  оттуда они должны идти в Ковно и там
ждать...  Наши польские хоругви пока здесь,  мне что-то не с  руки их было
выпускать вперед.  Вроде  и  верные  люди,  а  все  же  могут  снюхаться с
конфедератами.  Гловбич пойдет с нами;  казаки Вротынского тоже, Карлстрем
со шведами идет в передовом дозоре... По дороге согласно приказу они будут
вырезать бунтовщиков и в особенности мужичье.
     - Отлично.
     - Кириц с пехотой будет подтягиваться не спеша,  чтобы было в тяжелую
минуту на  кого опереться.  Если мы  должны бить как  молния и  наш расчет
будет только на  скорость,  то  не  знаю,  на  что  нам  могут пригодиться
прусские и шведские рейтары.  Жалко,  не хватает польских хоругвей,  между
нами говоря, ничего нет лучше...
     - А артиллерия выступила?
     - Да.
     - Как это? И Патерсон?
     - Нет!  Патерсон тут,  он  ухаживает за  Кетлингом,  тот  покалечился
собственной шпагой.  Он  его  очень  любит.  А  я,  не  зная  Кетлинга как
отважного офицера,  еще бы подумал,  что он умышленно напоролся,  чтобы не
идти в поход.
     - Тут  надо будет оставить человек сто,  то  же  самое в  Россиенах и
Кейданах.  Шведские гарнизоны у  нас хилые,  а  де ля Гарди и  так клянчит
людей у Левенгаупта каждый день. А еще и мы уйдем, тогда бунтовщики вообще
забудут о шавельском разгроме и снова головы подымут.
     - Они и  без