королю.
     Упав на колени, он схватился за стремя и возопил:
     - Спаси,  государь,  спаси!  Ты  дал свое королевское слово,  договор
подписан, спаси, спаси! Смилуйся над нами! Не отдавай меня на растерзание!
     Король с отвращением отвел глаза от этого жалкого и позорного зрелища
и сказал:
     - Успокойтесь, господин фельдмаршал!
     Но и на его лице отразилась тревога,  ибо он сам не знал, что делать.
Толпа вокруг росла и напирала все настойчивее.  Правда, регулярные хоругви
уже изготовились как бы для боя,  а  пехота Замойского стала вокруг короля
грозным квадратом, но нельзя было сказать, чем все это кончится.
     Король  взглянул  на  Чарнецкого,  но  тот  лишь  ожесточенно теребил
бороду, в такую ярость привело его самовольство ополченцев.
     Тут раздался голос канцлера Корыцинского:
     - Государь, надо сдержать слово.
     - Да, надо, - ответил король.
     Виттенберг,   который  жадно  ловил  каждый  их  взгляд,  вздохнул  с
облегчением.
     - Пресветлейший государь!  - вскричал он. - Я верил в твое слово, как
в бога!
     А старый коронный гетман Потоцкий сказал ему на это:
     - Почему же тогда ты сам,  ваша милость,  столько раз нарушал клятвы,
условия и  договоры?  Что посеешь,  то и пожнешь...  Разве не ты,  вопреки
условиям капитуляции, захватил королевский полк Вольфа?
     - Это не я! Это Миллер, Миллер! - воскликнул Виттенберг.
     Гетман посмотрел на него с презрением, а затем обратился к королю:
     - Я,   государь,  не  затем  это  сказал,  дабы  и  ваше  королевское
величество  также  побудить  к  нарушению  договора,   -   нет  уж,  пусть
вероломство останется их привилегией!
     - Так что же делать? - спросил король.
     - Если мы сейчас отошлем его в Пруссию,  то следом за ним двинутся не
менее  пятидесяти тысяч шляхты и  разнесут его  в  клочья прежде,  чем  он
доберется до  Пултуска...  Разве что послать с  ним целый полк солдат -  а
этого мы  сделать не  можем...  Слышишь,  государь,  как  они  там  ревут?
Revera...* {Прим.  стр.457} ненависть к нему - праведная ненависть... Надо
бы  сперва спрятать его  в  безопасное место,  а  всех отослать уже тогда,
когда пожар поутихнет.
     _______________
     * Поистине... (лат.).

     - Да, видимо, только так, - промолвил канцлер Корыцинский.
     - Но где он будет в безопасности? Держать его здесь мы не можем, того
и гляди междоусобная война из-за него,  проклятого,  начнется, - отозвался
пан воевода русский.
     Тут выступил вперед пан Себепан, староста калушский, и, важно выпятив
губы, произнес с обычной своей самонадеянностью:
     - А  чего  тут  судить да  рядить,  государь!  Давайте их  ко  мне  в
Замостье,  пускай посидят, покуда не уляжется смута. Уж я его там сумею от
шляхты оборонить! Ого! Пусть только попробуют его отнять! Ого-го!
     - А по дороге,  ваша милость?  Кто его по дороге охранит от шляхты? -
спросил канцлер.
     - Ха!  За  охраной дело не  станет.  Да  разве нет  у  меня больше ни
пехоты, ни пушек? Пусть попробуют отнять его у Замойского! Посмотрим!
     И  староста  принялся  подбочениваться,  хлопать  себя  по  ляжкам  и
раскачиваться из стороны в сторону в седле.
     - Другого выхода нет! - сказал канцлер.
     - И я другого не вижу! - поддержал его пан Ланцкоронский.
     - Ну  что ж,  тогда и  берите их,  пан староста!  -  заключил король,
обращаясь к Замойскому.
     Но Виттенберг,  видя,  что его жизнь в безопасности, счел необходимым
возмутиться.
     - Того ли мы ожидали! - сказал он.
     Потоцкий в ответ указал рукою вдаль:
     - А не угодно - мы не держим, скатертью дорога!
     Виттенберг замолчал.
     Тем временем канцлер разослал несколько десятков офицеров,  чтобы они
объявили возмущенной шляхте, что Виттенберга не отпустят на волю, а вышлют
под  конвоем в  Замостье.  Правда,  мятеж  утих  не  сразу,  но  весть эта
подействовала успокаивающе.  Не успел еще наступить вечер, как все помыслы
обратились в  иную сторону.  Войска начали входить в  город,  и  вид вновь
обретенной столицы наполнил все сердца радостью победы.
     Радовался и король,  однако мысль, что он не смог выполнить полностью
всех  условий  договора,   сильно  огорчала  его,   равно  как  и   вечное
непослушание ополченцев.
     Чарнецкий был сердит донельзя.
     - Что это за войско,  на него никогда нельзя положиться, - говорил он
королю.  -  То оно дерется плохо, то проявляет чудеса отваги, как в голову
взбредет, а чуть что - вот и бунт готов.
     - Дай бог,  чтобы не вздумали разъехаться по домам, - отвечал король,
- они ведь еще нужны, а им кажется, будто дело уже сделано.
     - А зачинщика должно четвертовать,  каковы бы ни были его заслуги,  -
упорствовал Чарнецкий.
     И  был отдан строжайший приказ разыскать Заглобу,  ибо ни для кого не
было тайной,  что это он  подстрекал к  мятежу,  но  Заглоба точно в  воду
канул.  Его искали в городе, в шатрах, среди обозных телег, даже у татар -
все напрасно. Впрочем, Тизенгауз говорил, что король, добрый и милостивый,
как всегда,  желал от  всей души,  чтобы его не нашли,  и  даже молился об
этом.
     И  вот  однажды,  спустя  неделю,  после  трапезы,  когда  сердце Яна
Казимира исполнилось веселья,