Богуслава запретили покидать город.  Следом  шла  легкая  полевая
артиллерия;  тяжелые пушки  должны были  быть  переданы полякам.  Рядом  с
пушками шли канониры с  зажженными фитилями в  руках.  Над ними колыхались
развернутые знамена,  почтительно склоняясь перед  тем,  кто  еще  недавно
скитался в изгнании.  Артиллеристы выступали гордо, глядя польским рыцарям
прямо в  глаза,  словно хотели сказать:  «Мы еще встретимся!»  -  а поляки
дивились  их  надменной  осанке  и   несгибаемой  твердости  духа.   Затем
показались повозки с офицерами и ранеными. В первой лежал канцлер Бенедикт
Оксеншерна,  и  король приказал пехоте взять «на караул»,  желая показать,
что уважает воинскую доблесть даже в противнике.
     За повозками,  также с  развернутыми знаменами,  двигались под грохот
барабанов стройные квадраты несравненной шведской пехоты,  походившие,  по
выражению Субагази-бея,  на  ходячие замки.  Затем  показался великолепный
кортеж рейтар,  с ног до головы закованных в броню,  с голубым стягом,  на
котором был вышит золотой лев. С этим кортежем ехал главный штаб.
     - Виттенберг! Виттенберг едет! - зашумела толпа.
     Действительно,  здесь был сам фельдмаршал,  а с ним Врангель-младший,
Горн,  Эрскин,  Левенгаупт,  Форгель.  Взоры польских рыцарей с  жадностью
устремились на них,  и в особенности на Виттенберга.  Однако обликом своим
он  ничуть не походил на того наводящего ужас воителя,  каким был на самом
деле   У   него  было  старое,   бледное,   изможденное  болезнью  лицо  с
заострившимися чертами,  с  небольшими  редкими  усиками,  закрученными на
концах кверху.  Сжатые губы и длинный острый нос придавали ему вид старого
алчного скупца.  Одетый  в  черный  бархатный кафтан,  с  черной шляпой на
голове,  он походил скорее на астролога или медика, и лишь золотая цепь на
шее,  алмазная звезда на груди да фельдмаршальская булава указывали на его
высокий чин.
     Он то и дело тревожно поглядывал на короля,  на королевский штаб,  на
хоругви,  стоявшие в боевом порядке, затем окидывал взором безбрежное море
народных ополченцев, и бледные губы его кривились в иронической усмешке.
     А  в  толпе  все  нарастал шум  и  гомон,  одно  имя  -  «Виттенберг!
Виттенберг!» - было у всех на устах.
     Вскоре этот шум перешел в рокот, глухой, но грозный, точно рокот моря
перед бурей. Временами он стихал, и тогда где-то вдали, в последних рядах,
слышался  громкий  голос,  с  жаром  выкрикивавший  что-то.  Этому  голосу
отвечали другие,  их было все больше,  они звучали все громче, разносились
вокруг,  словно раскаты зловещего эха.  Они  надвигались,  как  отдаленная
буря, готовая вот-вот разразиться в полную силу.
     Недоумевающие сановники стали с беспокойством поглядывать на короля.
     - В чем дело? Что это значит? - спросил Ян Казимир.
     Тут рокот перешел в  такой страшный гул,  точно сотня громов и молний
разом  сшиблись  в  небесах.  Необозримое море  ополченцев  всколыхнулось,
подобно спелой ниве, задетой могучим крылом урагана. И вдруг десятки тысяч
сабель заблистали в лучах солнца.
     - В чем дело? Что это значит? - снова спросил король.
     Никто не смог ему ответить.
     Внезапно Володыёвский, стоявший неподалеку от Сапеги, крикнул:
     - Это Заглоба!
     Володыёвский не ошибся.  Как только условия капитуляции были оглашены
и дошли до ушей Заглобы, старого шляхтича охватил столь страшный гнев, что
на время он даже потерял дар речи.  Но едва он пришел в себя,  как немедля
ринулся в  самую гущу  ополченцев и  стал громко выражать свое возмущение.
Его  слушали охотно:  все  считали,  что  своим  ратным мужеством,  своими
подвигами, своею кровью, щедро пролитой под стенами Варшавы, они заслужили
право  отомстить врагу по  иному.  Кипя  негодованием,  своевольная шляхта
тесным кольцом окружила Заглобу,  а  он  все  подливал и  подливал масла в
огонь и своим красноречием все пуще разжигал эти бесшабашные головы, и без
того гудевшие от обильных возлияний в честь победы.
     - Братья!  -  восклицал Заглоба.  -  Вот уже пять-десять лет, как эти
старые руки трудятся на благо отчизны;  пятьдесят лет проливают они вражью
кровь под  стенами всех  крепостей Речи  Посполитой,  а  теперь они  же  -
очевидцы  подтвердят!  -  захватили  дворец  Казановских  и  Бернардинский
костел! А когда, скажите на милость, шведы потеряли последнюю надежду? Чем
заставили мы их согласиться на капитуляцию?  Пушками,  которые я  навел на
Старое Място из Бернардинского костела.  Крови нашей, братья, никто там не
жалел,  щедро поили ею землю,  а кого пожалели?  Врага нашего!  Мы с вами,
братья,  все побросали, оставили дома свои без надзора, челядь без хозяев,
жен без мужей,  малых деток без отцов...  -  о мои деточки,  что-то с вами
теперь! - и пошли сюда, подставляя грудь под пушечные ядра, а что получаем
в награду?  А вот что: Виттенберг уходит от нас свободным, да еще воинские
почести собирает по  дороге!  Уходит супостат отчизны нашей,  богохульник,
заклятый  враг  пречистой девы,  уходит  поджигатель наших  домов,  уходит
лихоимец, снявший с нас последнюю рубашку, погубитель жен и детей наших...
- о мои деточки,  где-то вы теперь?!  - уходит тот, кто предавал поруганию
служителей божьих и Христовых невест...  Гор