Самая же страшная погоня происходила на варшавской дороге, по которой
уходили главные шведские силы.  Младший маркграф,  Адольф,  дважды пытался
задержать преследователей и дважды был разбит, пока, наконец, сам не попал
в плен. Его личная охрана, четыреста французов-пехотинцев, сложили оружие,
а  остальные три тысячи отборной конницы и  мушкетеров ухитрились добежать
до самого Мнишева. Мушкетеров теребили в Мнишеве, а за кавалерией пришлось
гнаться вплоть до  Черска,  пока вся она не рассеялась по лесам,  камышам,
зарослям. А уж на другой день всадников поодиночке выловили оттуда мужики.
     Еще  солнце  не  зашло,   а  армия  Фридриха,  маркграфа  баденского,
перестала существовать.
     У реки,  на поле битвы,  оставались лишь знаменосцы со знаменами, все
остальные ускакали в  погоню за неприятелем.  Солнце уже почти закатилось,
когда из  лесу  и  от  Мнишева стали возвращаться первые отряды кавалерии.
Бойцы пели,  кричали,  подбрасывали вверх шапки и палили из мушкетов. Чуть
не  каждый вел  за  собой толпу связанных друг с  другом пленных.  Пленные
тащились  за  всадниками,   без  шляп  и  шлемов,  с  поникшими  головами,
ободранные,  окровавленные,  то  и  дело  спотыкаясь о  тела  своих павших
товарищей.
     Поле битвы являло собой страшный вид.  В тех местах, где схватка была
особенно жестокой, трупы громоздились штабелями высотой до половины копья.
Некоторые из  пехотинцев еще  сжимали в  окоченевших руках длинные древка.
Копьями было усеяно все поле.  Местами они были воткнуты в землю,  местами
лежали  навалом,  кое-где  торчавшие  из  земли  обломки  образовали целые
изгороди и частоколы.
     И всюду,  всюду,  куда ни кинь взгляд, валялись в ужасном и горестном
смешении  раздавленные  копытами  мертвые  тела,   древка  пик,  сломанные
мушкеты,  барабаны,  трубы,  шляпы,  пояса,  жестяные ладонки пехотинцев и
множество рук и  ног,  торчавших из плотной груды тел в  таком беспорядке,
что невозможно было угадать, кому они принадлежат. Особенно густо устилали
землю трупы в тех местах, где сражалась шведская пехота.
     Поодаль,   у  самой  реки,  стояли  уже  остывшие  пушки;  одни  были
опрокинуты людским потоком,  другие словно изготовились дать  новый  залп.
Подле них спали вечным сном канониры,  - их тоже перебили всех до единого.
На многих пушках,  обнимая их руками,  повисли тела убитых солдат,  словно
солдаты и  после  смерти  хотели прикрыть пушки  собою.  Орудийная бронза,
забрызганная кровью  и  мозгом,  зловеще  сверкала под  лучами  заходящего
солнца.  Золотой отблеск заката лежал и на лужах застывшей крови, по всему
полю слышен был ее сладковатый запах, смешанный с трупным смрадом, запахом
пороха и конского пота.
     Чарнецкий с  королевским полком  возвратился еще  до  заката  и  стал
посреди ратного поля.  Войска приветствовали его громовыми криками.  Отряд
подходил за отрядом,  и  возгласы «виват!» гремели без конца,  а он стоял,
озаренный  солнцем,  бесконечно усталый,  но  и  столь  же  счастливый,  с
непокрытой головой, с саблей на темляке, и на все приветствия отвечал:
     - Не меня, ваши милости, не меня, но господа нашего благодарите!
     Рядом с ним стояли Витовский и Любомирский;  Любомирский, сверкавший,
как  солнце,  в  своих золоченых доспехах,  с  лицом,  забрызганным кровью
врагов,  которых он  сам своею рукой колол и  рубил без передышки,  словно
простой солдат,  был,  однако,  угрюм и  мрачен,  ибо даже его собственные
толки кричали:
     - Виват Чарнецкий, dux et victor!*
     _______________
     * Вождь и победитель! (лат.).

     И в душе коронного маршала уже шевельнулась зависть.
     Тем временем на поле боя со всех сторон стекались все новые отряды, и
от каждого подъезжал к  Чарнецкому рыцарь и  кидал к его ногам захваченное
неприятельское знамя.  Это вызывало новую бурю восторженных криков,  снова
летели вверх шапки и гремели выстрелы из мушкетонов.
     Солнце опускалось все ниже.
     В  единственном  костеле,   который  уцелел  в  Варке  после  пожара,
зазвонили к вечерне;  все тотчас обнажили головы; ксендз Пекарский, бравый
полковой священник,  начал  читать:  «Ангел  господень возвестил пречистой
деве Марии!..»  -  и сотни могучих голосов подхватили хором:  «...И зачала
она от святого духа...»
     Все  глаза  обратились  вверх,   к  румяной  вечерней  заре,  которая
разлилась в небесах, и понеслась благочестивая песнь с поля кровавой битвы
прямо в озаренное этим тихим вечерним светом небо.
     Едва кончилась молитва,  рысью подошли лауданцы,  которые в погоне за
врагом ускакали дальше всех.  Снова под  ноги Чарнецкому полетели знамена,
наполняя его сердце великой радостью; завидев Володыёвского, он подъехал к
нему.
     - А много ли их ушло от вас? - спросил пан каштелян.
     Володыёвский только головой помотал,  -  дескать,  нет,  не много; до
того он умаялся,  даже слова вымолвить не мог, лишь хватал воздух открытым
ртом,  так что в груди свистело.  Под конец он показал рукой, что не может
говорить, а Чарнецкий понял и крепко прижал к себе его голову.
     - Да ты,  знать,  себя не жалел!  -  воскликнул он. - Побольше бы нам
таких молодцов!
     Заглоба, тот раньше отдышался и, стуча зубами и заикаясь, заговорил:
     - О  господи!  Стоим на  юру,  а  я