нула берега.  За  лауданцами пошла хоругвь Вишневецкого,  за  нею -
Витовского,  за ней -  Стапковского,  а  там и  все остальные.  Охваченные
благородным безумием,  люди  неслись,  оттесняя друг друга;  слова команды
слились с криками солдат,  река вышла из берегов и вспенилась, как кипящее
молоко.  Всадников относило течением, но они яростно пришпоривали коней, и
те,  словно гигантское стадо  дельфинов,  плыли  вперед,  фыркая,  храпя и
задыхаясь.  Людские и конские головы,  возвышавшиеся над водой,  так густо
усеивали поверхность реки,  что образовали как бы мост,  по которому можно
было бы, не замочив ног, перейти на другой берег.
     Чарнецкий первым переплыл реку;  не  успел он стряхнуть с  себя воду,
как рядом уже стояли лауданцы;  пан каштелян взмахнул буздыганом и крикнул
Володыёвскому:
     - Вперед! Бей!
     А потом Шандаровскому, командовавшему хоругвью Вишневецкого:
     - На врага!
     Так  напутствовал он  одну  хоругвь за  другой,  пока не  прошли все.
Последнюю Чарнецкий возглавил сам и,  крикнув:  «С нами бог!»  -  поскакал
вслед за другими.
     Правда,  два  рейтарских  полка,  стоявших  в  резерве,  видели,  что
происходит,  но  шведские полковники от  неожиданности остолбенели,  и  не
успели рейтары сдвинуться с  места,  как на  них со всего разгона налетела
лауданская хоругвь.  Словно вихрь сухие листья, разметала она первый полк,
отбросив  его  на  второй,  и  второй  сбился  в  кучу;  а  тут  подскакал
Шандаровский,  и  началась жестокая резня.  Длилась  она  недолго,  вскоре
шеренги  шведов  были  разорваны,  и  противник беспорядочной толпой  стал
поспешно отступать к основным силам.
     Хоругви  Чарнецкого с  устрашающими воплями  гнались  за  беглецами и
рубили, кололи, устилая поле трупами.
     Теперь все поняли, зачем Чарнецкий приказал Вонсовичу атаковать мост,
хоть и  не собирался по нему переправляться.  Все внимание армии маркграфа
было приковано к этой точке,  и никто не подумал, да и не успел подумать о
том, чтоб воспрепятствовать переправе поляков вплавь. Почти все пушки, вся
армия шведов обращены были фронтом к  мосту,  и  теперь,  когда три тысячи
всадников  всей  своей  мощью  ударили  им  во  фланг,  приходилось спешно
перестраиваться,  разворачивать ряды  фронтом к  врагу,  чтобы хоть как-то
отразить атаку.  Началась страшная сумятица и неразбериха:  полки пехоты и
кавалерии, торопясь развернуться лицом к атакующим, ломали строй, налетали
друг на друга,  слова команды тонули в  невообразимом шуме и гаме,  каждый
действовал как  бог на  душу положит.  Тщетно надрывались офицеры,  тщетно
маркграф  поспешил бросить  на  подмогу  стоявшие у  леса  резервные полки
кавалерии;  не успели они подскакать к месту схватки,  не успели пехотинцы
упереть копья тупым концом в  землю и  направить их  острие на противника,
как  в  самую их  гущу,  подобно смертоносному урагану,  ворвалась хоругвь
лауданцев;  за ней вторая,  третья,  четвертая,  пятая,  шестая.  И настал
Судный день.  Поле битвы,  словно тучей,  заволоклось ружейным дымом, и из
этой тучи несся гул,  гром, вопли нечеловеческого отчаяния и торжествующие
клики,  оглушительный лязг железа,  будто из  какой-то  адской кузницы,  и
треск мушкетов;  порой мелькнет уланский прапорец,  порой сверкнет золотом
наконечник полкового знамени -  и снова все тонет в дыму,  снова ничего не
различить, лишь чудовищный грохот все нарастает и нарастает, как будто дно
речное внезапно разверзлось и бурные воды ринулись в бездонную пропасть.
     Вдруг с  фланга донеслись новые крики.  Это  Вонсович перешел мост  и
ударил на врага сбоку. После этого битва скоро кончилась.
     От  клубившейся на равнине тучи стали быстро отделяться люди;  шведы,
не помня себя,  теряя шапки, шлемы и оружие, устремлялись к лесу. А вскоре
в  ужасающем беспорядке хлынул целый  людской поток.  Артиллерия,  пехота,
конница -  все вперемежку ударились в бегство,  полуослепнув от смятения и
ужаса.   Иные  испускали  отчаянные  вопли,   другие  бежали  молча,  лишь
прикрывали руками голову,  кое-кто  сбрасывал на  бегу  одежду;  некоторые
пытались остановить бегущих,  их сбивали с ног,  начиналась свалка - а меж
тем  над  беглецами,  за  их  спинами,  над головами уже вздымались копыта
несущейся следом польской конницы.  Шеренга за шеренгой,  вскинув коней на
дыбы,  врезались поляки  в  самую  гущу  людского  потока.  Никто  уже  не
защищался,  все покорно подставляли шею под меч. Труп валился на труп. Без
отдыха,  без пощады рубили сабли по  всей равнине;  на берегу,  под лесом,
куда  ни  кинь  взгляд,  -  везде толпы беглецов и  преследователей;  лишь
кое-где разрозненные отряды пехоты сопротивлялись с неистовством отчаяния.
Пушки замолкли. Битва перестала быть битвой, она превратилась в избиение.
     Все,  кто  бежал к  лесу,  были  перебиты.  Доскакало лишь  несколько
рейтарских эскадронов, преследуемых хоругвями легкой кавалерии.
     Но в  лесу недобитых шведов уже поджидали мужики,  которые,  заслышав
бранные клики, сбежались сюда со всех окрестных деревень