победителей,  короче,  по его словам выходило, что
шведы понесли поражение, от которого им никогда не оправиться.
     Все  внимательно слушали его,  слушал  и  пан  маршал,  но  лицо  его
принимало все более мрачное и холодное выражение. Наконец он сказал:
     - Пан Чарнецкий славный воин,  не  спорю,  надеюсь только,  что он не
съест всех шведов сам, а и другим оставит хоть на закуску!
     Заглоба ему на это:
     - Ясновельможный пан маршал, эту победу одержал вовсе не Чарнецкий.
     - А кто же?
     - Любомирский!
     Все чрезвычайно изумились. Маршал раскрыл рот, захлопал глазами и так
воззрился на Заглобу, будто хотел спросить: «Да в своем ли ты, брат, уме?»
     Но Заглоба ничуть не смутился,  напротив,  важно выпятил губы (это он
перенял от Замойского) и продолжал:
     - Я сам слышал,  как пан Чарнецкий говорил перед строем:  «То не наши
сабли разят шведов, а имя Любомирского; едва, говорит, шведы прознали, что
Любомирский близко,  они  так пали духом,  что в  каждом ратнике видят его
солдата и идут под нож, точно овцы...»
     Лицо маршала просветлело, словно озарилось лучами полуденного солнца.
     - В самом деле? - вскричал он. - Неужто сам Чарнецкий это сказал?
     - И это,  и многое другое, только не знаю, прилично ли мне повторять,
- ведь он говорил своим приближенным.
     - Говори!  Говори!  Каждое слово  Чарнецкого стоит  того,  чтобы  его
стократ повторить. Редкий он человек, я всегда это говорил.
     Заглоба,  прищурившись, смотрел на маршала и пробурчал в усы: «Крючок
ты уже проглотил, ужо я тебя подсеку».
     - Что, что? - спросил Любомирский.
     - Да я говорю, что войско кричало «виват» в вашу честь, словно самому
королю.  А в Пшеворске,  где мы целую ночь тормошили шведов, наши хоругви,
все,  как одна,  шли на приступ с кличем.  «Любомирский! Любомирский!» - и
куда лучше это приносило плоды, чем всякие «алла!» или «бей, убивай!». Вот
вам и свидетель -  пан Скшетуский, тоже отличный солдат, который ни разу в
жизни не солгал.
     Маршал невольно взглянул на  Скшетуского;  тот  покраснел до  ушей  и
пробормотал что-то невразумительное.
     Тут офицеры принялись во весь голос расхваливать послов:
     - Глядите,  как  благородно поступил пан  Чарнецкий,  каких  любезных
рыцарей он прислал! Оба славные воины, а у одного просто мед из уст течет!
     - Я  всегда был уверен в  дружеских чувствах пана Чарнецкого и  ценил
их,  а  теперь и  подавно ради него готов на  все!  -  воскликнул маршал с
повлажневшим от удовольствия взором.
     Тут Заглоба совсем распалился:
     - Ясновельможный пан маршал!  Можно ли  не  чтить тебя,  можно ли  не
преклоняться  перед  тем,   кто   являет  нам   пример  всех   гражданских
добродетелей,  кто справедливостью своей подобен Аристиду,  а  мужеством -
Сципионам?!  Много книг прочел я  на своем веку,  многое видел,  о  многом
размышлял,  и  душа  моя  исполнилась  боли,  ибо  кого  нашел  я  в  Речи
Посполитой?  Опалинских,  Радзеёвских да Радзивиллов,  кои,  превыше всего
ставя спесь свою  и  честолюбие,  готовы были  в  любую минуту ради выгоды
предать  отчизну.  И  я  подумал:  сгубили  нашу  бедную  Речь  Посполитую
преступные сыны.  Но кто утешил меня,  кто вселил упование в  мою скорбную
душу?  Пан Чарнецкий!  «Нет,  - сказал он, - не погибла отчизна, ибо у нее
есть Любомирский.  Те,  говорит,  думают лишь о  себе,  а у этого нет иных
помыслов,  иной  заботы,  как  жертвовать ежечасно своим благом ради блага
отечества;  те жаждут быть на виду, а этот всегда в тени, подавая всем нам
пример.  Вот  и  теперь,  говорит,  приведя сюда свое могучее победоносное
войско,  хочет он,  как я слышал,  передать его под мое начало, жертвуя, в
поучение другим,  законным своим честолюбием ради  отчизны.  Поезжайте же,
говорит,  к нему и передайте,  что я этой жертвы не приму,  ведь он лучший
военачальник, нежели я; ведь мы его не только своим военачальником, но и -
да  продлит господь дни нашему Яну Казимиру!  -  королем готовы избрать...
и... изберем!!»
     Тут Заглоба сам немного испугался,  не хватил ли он лишку.  И правда,
после выкрика «изберем!» наступила тишина;  однако Любомирский был наверху
блаженства;  сперва он несколько побледнел,  потом залился краской,  потом
снова побледнел и, наконец, тяжело дыша, ответил:
     - Речь Посполитая всегда была,  есть и будет свободна в своем выборе,
на том от века зиждутся основы наших свобод.  А  я лишь раб и слуга ее,  и
бог мне свидетель, никогда даже в мыслях не возношусь на те высоты, на кои
гражданину взирать не  должно...  Что  касается войска...  отдаю  его  под
начало пану  Чарнецкому.  А  для  тех,  кто,  превыше всего ценя знатность
своего рода,  никому не желает подчиняться,  да послужит это примером, как
надлежит забывать о знатности pro publico bono.  И потому я,  Любомирский,
хоть и  сам  неплохой полководец,  однако ж  иду  добровольно под  команду
Чарнецкого,  моля бога единственно о  том,  дабы он даровал нам победу над
неприятелем.
     - Римлянин!  Отец отчизны!  - вскричал Заглоба, хватая руку марша