и  прошел он,  везде  рекой лилась
шляхетская и мужицкая кровь. Попадавшиеся по дороге партизанские отряды он
сметал с лица земли, пленных вешал, никого не миловал.
     Но точно так же,  как голодные волки гонятся за могучим медведем, что
продирается сквозь чащу,  круша тяжелой своей тушей кусты и ветки,  и,  не
смея заступить ему дорогу,  все ближе и  ближе наседают на  него сзади,  -
точно  так  же   партизанские  отряды  тянулись  вслед  за  армией  Карла,
постепенно объединяя свои силы, и следовали за шведом неотступно, как тень
следует за человеком,  -  нет, неотступней, чем тень, ибо не оставляли его
ни днем,  ни ночью,  ни в вёдро,  ни в непогоду; а перед ним по всему пути
народ разрушал мосты,  уничтожал припасы,  так  что  швед шел словно через
пустыню, нигде не находя себе ни крова, ни хлеба.
     Сам Карл Густав вскоре понял,  сколь страшное затеял он  дело.  Среди
моря войны,  разливавшегося вокруг него, он был как одинокий корабль среди
бушующих воли.  Бушевала Пруссия,  бушевала Великая Польша  -  она  первая
присягнула Карлу и  первая же  стремилась сбросить шведское иго;  бушевала
Малая Польша,  и Русь, и Литва, и Жмудь. Словно на островах, держались еще
шведы в замках и в крупных городах, но деревни, леса, поля и реки были уже
в  руках у  поляков.  Не  только одинокому ратнику или небольшому отряду -
даже целому полку нельзя было отстать от  основных сил шведской армии,  он
сразу же пропадал без вести,  а пленники,  захваченные мужиками, умирали в
страшных мучениях.
     Напрасно велел  Карл  Густав  объявлять по  деревням и  городам,  что
каждому мужику,  который доставит шведам вооруженного шляхтича, живого или
мертвого,  дарована будет  воля  на  вечные времена и  земельный надел,  -
мужики наравне со шляхтой и горожанами уходили в партизаны В партизаны шли
все жители гор и  глухих лесов,  жители полей и  долин,  они устраивали на
дорогах завалы,  нападали на города с  небольшими гарнизонами,  истребляли
шведские разъезды.  Цепы, вилы и косы обагрялись шведской кровью ничуть не
хуже, чем шляхетские сабли.
     И  тем  яростней  вскипал  гнев  в  сердце  Карла,   что  ведь  всего
какой-нибудь год  тому назад он  с  легкостью завоевал эту страну;  что же
произошло,  недоумевая он,  откуда  эти  силы,  откуда это  сопротивление?
Откуда война эта не на живот,  а на смерть,  которой не видно ни конца, ни
края?
     В  шведском лагере участились военные советы.  С  Карлом шел его брат
Адольф,  принц  Бипонтинский {Прим.  стр.275},  главнокомандующий шведских
войск;  шел Роберт Дуглас,  шел Генрих Горн,  родственник того Горна,  что
погиб под Ченстоховой от  мужицкой косы;  шел Вальдемар,  граф датский;  и
Миллер,  растерявший всю  свою  боевую  славу  у  подножия Ясной  Горы,  и
Ашемберг,  самый искусный среди шведских военачальников в конной атаке,  и
Гаммершильд,   ведавший  артиллерией,   и   старый   бандит  маршал  Арвид
Виттенберг,  знаменитый живодер и грабитель, ныне превращенный французской
болезнью в развалину, и Форгель, и еще много других столь же прославленных
своими  завоеваниями полководцев,  уступающих в  военном  искусстве  разве
только самому королю.
     И  все  они опасались,  как бы  лишения,  недостаток продовольствия и
яростная ненависть поляков не  привели к  гибели  всего  войска  вместе  с
королем. Старый Виттенберг прямо отговаривал короля от похода.
     - Посуди, государь, - говорил он, - благоразумно ли углубляться в эту
страну,  преследуя неприятеля,  который уничтожает все на своем пути,  сам
оставаясь невидимым?  Что ты станешь делать,  если не найдешь для коней не
только сена и овса,  но даже соломы,  которой кроют мужицкие хаты,  а люди
твои попадают с  ног  от  изнеможения?  Где те  войска,  что придут нам на
помощь?  Где замки, в которых мы сможем передохнуть и подкрепиться? Не мне
равняться с тобой славой, государь, но, будь я Карлом Густавом, не стал бы
я  искушать военное счастье,  не стал бы рисковать этой славой,  добытой в
стольких победоносных сражениях.
     На это отвечал ему Карл Густав:
     - Не стал бы и я, будь я Виттенбергом.
     Затем  он  поминал  Александра Македонского,  с  которым  любил  себя
сравнивать,  и шел вперед,  преследуя Чарнецкого.  А Чарнецкий, чьи войска
были не столь многочисленны и хорошо обучены, отступал, но в бегстве своем
подобен  был  волку,  который  в  любую  минуту  готов  сам  броситься  на
преследователей.  Порой он опережал шведов,  порой шел бок о бок с ними, а
порой,  притаившись в глухой чаще,  пропускал их вперед, и в то время, как
они  думали,  что  преследуют его,  сам шел за  ними по  пятам,  уничтожая
неосторожных ратников,  а  то и  целые разъезды,  громя отставшие пехотные
полки,  нападая на обозы с  про