те, завтра они ударят на нас.
И  без  того  шведскому солдату безопаснее повстречаться с  волчьей стаей,
нежели с ними у их шатров. Вот все, что я хотел сказать, а засим позвольте
пожелать вам всего наилучшего.
     С этими словами он вышел вон.
     Миллер понял,  что зашел слишком далеко.  Однако он не отменил своего
приказа,  и  в  тот  же  день на  глазах у  всего монастыря начали ставить
виселицу. В то же время шведы, пользуясь заключенным перемирием, стали еще
ближе подходить к стенам, не переставая глумиться, ругаться, кощунствовать
и  обзывать поляков.  Целые толпы их  карабкались на  гору;  они сбивались
такими плотными кучами, точно решили идти на приступ.
     Но тут Кмициц, которого не заковали в цепи, как ни просил он об этом,
совсем потерял терпение и  так метко ахнул из пушки в  самую большую кучу,
что уложил наповал всех солдат, которых взял на прицел. Это явилось как бы
сигналом, тотчас безо всякого приказа, напротив, вопреки ему, заревели все
пушки, грянули ружья и дробовики.
     Шведы,  оказавшись всюду в  поле огня,  с  воплем и  криком бросились
наутек, устилая трупами дорогу.
     Чарнецкий подскочил к Кмицицу.
     — А ты знаешь, что за это пуля в лоб?
     — Знаю, мне все едино! Пусть!
     — Тогда хорошо целься!
     Кмициц хорошо целился.
     Вскоре,  однако,  ему не во что стало целиться.  Между тем в шведском
стане поднялось страшное смятение:  но было совершенно очевидно, что шведы
первые нарушили перемирие,  и  сам  Миллер признал в  душе,  что ясногорцы
правы.
     Мало того,  Кмициц и  не  предполагал,  что своим выстрелом он  может
спасти  жизнь  отцов,  а  между  тем  именно  после  его  выстрела  Миллер
окончательно убедился,  что ясногорцы, если довести их до крайности, могут
и   впрямь  пожертвовать  двумя  своими  собратьями  для  блага  церкви  и
монастыря.  Уразумел генерал и то,  что если волос упадет с головы послов,
ничего, кроме такой пальбы, он от монастыря больше не услышит.
     На  следующий день он пригласил обоих заключенных монахов на обед,  а
на третий день отпустил их в монастырь.
     Ксендз Кордецкий плакал,  увидев их,  все  их  обнимали,  и  все диву
давались,  когда узнали,  что  именно выстрелу Кмицица отцы  обязаны своим
спасеньем. Приор, который до этого гневался на пана Анджея, тотчас кликнул
его и сказал:
     — Гневался я, ибо думал, что ты погубил их; но, видно, пресвятая дева
тебя вдохновила. Знак это милости, радуйся!
     — Отец  дорогой мой,  благодетель,  больше не  будет  переговоров?  —
спрашивал Кмициц, целуя ему руки.
     Но  не  успел он  кончить,  как  у  врат  снова раздался рожок,  и  в
монастырь вошел новый посол от Миллера.
     Это был Куклиновский,  полковник хоругви охотников, которая таскалась
повсюду за шведами.
     Отъявленные смутьяны,  люди  без  чести  и  совести  служили  в  этой
хоругви,  да еще диссиденты:  лютеране,  ариане,  кальвинисты. Потому-то и
была у них дружба со шведами;  но в стан Миллера их больше всего привлекла
жажда грабежа и добычи.  Эта шайка, состоявшая из шляхтичей, приговоренных
к  изгнанию,  бежавших из  тюрем и  от руки палача,  да их слуг,  сплошных
висельников,  ушедших от петли, напоминала старую ватагу Кмицица, — только
у  пана  Анджея люди  дрались,  как  львы,  эти  же  предпочитали грабить,
насиловать в усадьбах шляхтянок, разбивать конюшни да сундуки. Зато уж сам
Куклиновский вовсе не  был похож на Кмицица.  Годы посеребрили его голову,
лицо у него было помятое,  надменное и наглое.  Глаза,  очень выпуклые,  и
хищный взгляд выдавали нрав необузданный.  Это был один из  тех солдат,  у
кого  от  распутной жизни и  постоянных войн  совесть была  выжжена дотла.
Много таких шаталось после Тридцатилетней войны по всей Германии и Польше.
Они готовы были служить кому угодно, и не однажды простой случай решал, на
чью сторону они станут.
     Отчизна,  вера,  —  словом, все святое, было им чуждо. Они признавали
только войну,  в ней искали утех,  наслаждений, корысти, забвения. Однако,
избрав какой-нибудь стан,  они  верно  служили хозяину и  из  своеобразной
солдатско-разбойничьей чести,  и  для того,  чтобы не  нажить худой славы.
Таков был и  Куклиновский.  За бесшабашную отвагу и крайнюю жестокость был
он в почете у смутьянов.  Вербовать людей ему было легко.  За всю жизнь он
служил во  многих родах войск и  во  многих станах.  В  Сечи был атаманом,
водил полки в Валахию, в Германии, во время Тридцатилетней войны, вербовал
охотников и  снискал себе славу как предводитель конницы.  Кривые,  дугою,
ноги показывали, что большую часть жизни он провел в седле. Худ он был при
этом,  как щепка, и скрючился весь от распутной жизни. Много лежало на его
совести крови,  пролитой не  только на  войне.  Однако по натуре он не был
совсем уж  злым человеком,  знавал и  благородные порывы,  но был до мозга
костей распутник и самодур. В пьяной компании он и сам говаривал: «Не одно
на моей совести темное дело,  гром бы должен убить меня,  а ведь вот же не
убил».
     Эта безнаказанность привела к тому,  что не верил он не только в  суд
божий и возмездие в земной жизни, но и за гробом, — иначе говоря, не верил
в бога, зато верил в черта, колдунов, астрологов и алхимиков.
     Одевался он  на  польский манер,  полагая,  что коннику польский убор
идет  больше  всего;   только  усы,  еще  черные,  подстригал  по-шведски,
закручивал  вверх  торчком