В  войске  снова  началось смятение;  некоторые солдаты стали  ломать
оружие,  кричать,  что спасения больше нет,  надо скорее сдаваться. Шляхта
тоже пала духом.
     Ксендза Кордецкого стали просить сжалиться над детьми,  над святыней,
над  образом  и  над  братией.  Всю  власть  пришлось употребить приору  и
Замойскому, чтобы успокоить волнение.
     Кордецкий  теперь  только  об  одном  помышлял,   как  бы  освободить
заключенных отцов.  Способ  для  этого  он  избрал самый  верный:  написал
Миллеру,  что  для  блага  церкви  без  колебаний пожертвует жизнью  обоих
братьев.  Пусть генерал приговаривает их к смерти,  все увидят тогда, чего
можно от него ждать и какова цена его посулам.
     Миллер был весел,  он  думал,  что дело близится к  концу.  Не  вдруг
поверил он,  что Кордецкий готов пожертвовать жизнью своих монахов. Одного
из  них,   ксендза  Блешинского,  он  послал  в  монастырь,  взяв  с  него
предварительно клятву,  что он добровольно вернется в стан,  независимо от
того,  какой будет ответ.  Генерал заставил также ксендза дать клятву, что
он   расскажет  инокам   о   могуществе  шведов   и   представит  им   всю
бессмысленность сопротивления.  Монах  на  совете все  повторил точно;  но
глаза его говорили иное, и в заключение он сказал:
     — Но жизнь имеет для меня меньшую цену,  нежели благо братии;  я  жду
вашего решения,  и  что вы постановите,  то и  передам врагу с совершенною
точностью.
     Ему велели ответить,  что монахи хотят вести переговоры,  но не могут
верить генералу,  который ввергает в  темницу послов.  На следующий день в
монастырь пришел другой монах,  отец Малаховский,  и  удалился с  таким же
ответом.
     Тогда им обоим был объявлен смертный приговор.
     Было это на квартире Миллера в  присутствии штаба и  высших офицеров.
Все  они  испытующе смотрели  на  монахов,  с  любопытством ожидая,  какое
впечатление произведет на  них приговор.  К  величайшему своему удивлению,
они  увидели на  их  лицах такое неизъяснимое,  такое неземное блаженство,
словно  им  возвестили  величайшую  радость.  Побледневшие лица  покрылись
внезапно румянцем,  глаза засияли,  и  отец Малаховский сказал дрожащим от
волнения голосом:
     — О,  почему не сегодня мы умираем,  коль суждено нам отдать жизнь за
бога и короля!
     Миллер приказал немедленно их увести.  Офицеры стали переглядываться,
наконец один из них заметил:
     — С таким фанатизмом трудно бороться.
     Князь Гессенский прибавил:
     — Так верили только первые христиане.  Вы это хотели сказать? — Затем
он обратился к Вжещовичу:  —  Господин Вейгард,  хотел бы я знать,  что вы
думаете об этих монахах?
     — Мне нет нужды думать о них, — дерзко ответил Вжещович, — это сделал
уже генерал!
     Но тут на середину покоя выступил Садовский.
     — Генерал,  — обратился он решительно к Миллеру, — вы не казните этих
монахов!
     — Это почему?
     — Потому  что  тогда  и речи быть не может о переговорах,  потому что
тогда гарнизон крепости воспылает жаждой мести, потому что эти люди скорее
погибнут все до единого, но не сдадут крепости!
     — Виттенберг шлет мне тяжелые орудия.
     — Генерал,  вы не сделаете этого,  —  с силой сказал Садовский. — Это
послы, они пришли сюда, веря вам!
     — Я не на вере прикажу их повесить, а на веревке.
     — Слух  об  этом поступке разнесется по  всей стране,  он  возмутит и
оттолкнет от нас все сердца!
     — Оставьте меня в  покое со своими слухами!  Слыхал я уже сто раз эту
песню.
     — Генерал, вы не сделаете этого без ведома его величества!
     — Полковник, вы не имеете права напоминать мне о моих обязанностях по
отношению к королю!
     — Но  я  имею  право  просить  уволить  меня  со  службы,  а  причины
представить его величеству. Я хочу быть солдатом, не палачом!
     Князь  Гессенский  также  вышел  на  середину  покоя  и  торжественно
произнес:
     — Полковник Садовский,  дайте мне вашу руку.  Вы дворянин и достойный
человек.
     — Это что такое? Что это значит? — рявкнул Миллер, срываясь с места.
     — Генерал,  —  холодно проговорил князь Гессенский, — я позволил себе
счесть полковника Садовского порядочным человеком,  полагаю,  в  этом  нет
нарушения дисциплины.
     Миллер  не  любил  князя  Гессенского;   но  эта  барственная  манера
разговора,  холодная,  чрезвычайно учтивая и  вместе с  тем небрежная,  на
него,  как  и  на  всех  людей,  не  принадлежавших к  знати,  производила
неотразимое  впечатление.  Он  очень  старался  перенять  эту  барственную
манеру,  но  это  ему никак не  удавалось.  Однако генерал подавил вспышку
гнева и спокойно сказал:
     — Завтра монахов вздернут на виселицу.
     — Это меня не касается,  — промолвил князь Гессенский. — Но, генерал,
прикажите в таком случае еще сегодня ударить на те две тысячи поляков, что
стоят в нашем стане;  если вы этого не сдела