тцы
молчали;   сомнение  овладело  всеми,  измученные  сердца  были  близки  к
отчаянию, свинцом легла на душу мысль о тщете всех их усилий.
     — Я жду вашего ответа,  отцы!  —  поникнув головою,  сказал почтенный
изменник.
     Но тут встал ксендз Кордецкий и  голосом,  в  котором не было ни тени
сомнения, ни тени колебания, произнес, словно в пророческом наитии:
     — То,  что ты говоришь, вельможный пан, будто Ян Казимир нас оставил,
будто  отрекся уже  и  права  свои  Карлу передал,  —  это  ложь!  Надежда
пробудилась в сердце изгнанного нашего государя, и никогда еще не трудился
он столь усердно, как в эту минуту, дабы спасти отчизну, вновь воссесть на
трон и нам, угнетенным, прийти на помощь!
     Личина тотчас спала с  лица  изменника,  злоба и  разочарование столь
явно изобразились на нем,  будто змеи выползли вдруг из недр его души, где
дотоле таились.
     — Откуда эти слухи? Откуда эта уверенность? — спросил он.
     — Вот  откуда!  —  показал  ксендз  Кордецкий  на  большое  распятие,
висевшее на  стене.  —  Иди,  положи пальцы на перебитые голени Христовы и
повтори еще раз то, что ты сказал!
     Изменник  скорчился,   будто  под  тяжестью  железной  длани;   страх
изобразился на его лице, словно новая змея выползла из недр души.
     А  ксендз  Кордецкий  стоял  величественный и  грозный,  как  Моисей;
сияние, казалось, окружало его чело.
     — Иди,  повтори!  — не опуская руки, сказал он таким могучим голосом,
что даже своды задрожали и повторили эхом,  словно объятые ужасом.  — Иди,
повтори!..
     Наступила минута немого молчания, наконец раздался приглушенный голос
пришельца:
     — Я умываю руки...
     — Как Пилат! — закончил ксендз Кордецкий.
     Изменник  встал  и  вышел  вон.  Он  торопливо  миновал  монастырское
подворье,  а  когда очутился за  вратами обители,  пустился чуть не бегом,
точно невидимая сила гнала его прочь из монастыря к шведам.
     Тем  временем к  Чарнецкому и  Кмицицу,  которые не  были на  совете,
пришел Замойский, чтобы рассказать им обо всем происшедшем.
     — Не принес ли добрых вестей этот посол? — спросил пан Петр. — Лицо у
него приятное...
     — Избави нас бог от такой приятности!  — ответил серадзский мечник. —
Сомнения он принес и соблазн.
     — Что  же  он  говорил?  —  спросил Кмициц,  поднимая вверх зажженный
фитиль, который держал в руке.
     — Говорил, как изменник, продавшийся врагу.
     — Верно,  потому и  бежит  теперь так!  —  сказал Петр  Чарнецкий.  —
Поглядите,  чуть не бегом припустился к шведам. Эх, и послал бы я ему пулю
вдогонку!..
     — Ну что ж, вот и пошлем! — сказал вдруг Кмициц.
     И прижал к запалу фитиль.
     Не  успели  Замойский и  Чарнецкий опомниться,  как  грянул  выстрел.
Замойский за голову схватился.
     — Боже мой! Что ты наделал! — крикнул он. — Ведь это посол!
     — Беды наделал,  — ответил Кмициц, глядя вдаль, — потому промахнулся!
Он уже встал и бежит дальше. Эх, ушел! — Тут он повернулся к Замойскому: —
Вельможный пан  мечник,  когда бы  я  даже в  зад  ему угодил,  они бы  не
доказали,  что мы с  умыслом стреляли в  него,  а я,  слово чести,  не мог
фитиль удержать в  руках.  Сам  он  у  меня выпал.  Никогда не  стал бы  я
стрелять в посла,  будь он шведом, но как завижу поляка-изменника, прямо с
души воротит!
     — Да ты подумай только,  какой беды ты бы натворил, ведь они бы нашим
послам стали наносить обиды.
     Но Чарнецкий в  душе был доволен;  Кмициц слышал,  как он ворчал себе
под нос:
     — Уж во всяком случае, этот изменник в другой раз не пойдет послом.
     Услышал эти слова и Замойский.
     — Он не пойдет,  другие найдутся, — ответил старик, — а вы не мешайте
вести переговоры и  самовольно их  не  прерывайте,  потому чем  дольше они
тянутся,  тем больше нам пользы. И подмога успеет подойти, коль пошлет нам
ее господь,  да и зима идет суровая, все тяжелее будет шведам вести осаду.
Время на нас работает, а им сулит потери.
     С  этими словами старик вернулся в  советный покой,  где  после ухода
посла все еще продолжался совет. Речь изменника взволновала умы и робостью
постигла души.  Правда,  никто  не  поверил,  что  Ян  Казимир  отрекся от
престола;  но посол показал, сколь велико могущество шведов, о чем они все
за последние счастливые дни успели забыть.  Теперь оно вновь представилось
им во всей своей грозной силе, которой испугались и не такие крепости и не
такие города.  Познань,  Варшава,  Краков,  не считая множества крепостей,
открыли победителю свои ворота,  — как же могла устоять в этом бедствии, в
этом потоке Ясная Гора?
     «Продержимся мы  неделю,  две,  три,  —  думал кое-кто из шляхтичей и
монахов, — а дальше что, какой ждет нас конец?»
     Вся страна была как корабль,  уже погрузившийся в  пучину,  и  только
один этот монастырь,  как мачта корабля,  возвышался над волнами. Могли ли
люди,  потерпев кораблекрушение и держась за эту мачту, думать не только о
собственном спасении,  но и о том,  чтобы вырвать из пучины вод затонувший
корабль?
     По-человечески — не могли.
     Однако именно в  ту минуту,  когда Замойский вошел в  советный покой,
ксендз Кордецкий говорил:
     — Братья мои!  Бодрствую и я,  когда вы бодрствуете, молюсь и я нашей
заступнице о спасении,  когда вы воссылаете ей свои моленья.  Падаю и я от
усталости,  изнеможения,  слабости,  как вы  падаете,  несу и  я  такую же
ответственность,  как вы,  а может,  и большую,  — отчего же я верю, а вы,
сдается,  уж