ордой его красоте;  но он не
отвечал на немой их вопрос, ибо девушки эти напомнили ему Оленьку.
     «Ах ты,  моя бедняжечка!  —  думал он.  — Если б ты только знала, что
служу я уже пресвятой деве, в защиту ее выступаю против врага, которому, к
моему огорчению, раньше служил...»
     И он обещал себе,  что сразу же после осады напишет Оленьке в Кейданы
письмо и  пошлет с  ним Сороку.  «Ведь не голые это будут слова и  посулы,
есть уж у меня подвиги,  которые я без пустой похвальбы, но точно опишу ей
в письме. Пусть же знает, что ее рук это дело, пусть порадуется!»
     Он и сам так обрадовался этой мысли, что даже не слышал, как девушки,
уходя, говорили:
     — Красавец,  но,  знать,  одна  война у  него на  уме,  бирюк,  людей
сторонится.


                                ГЛАВА XVI

     Согласно пожеланиям своих офицеров Миллер возобновил  переговоры.  Из
вражеского стана в монастырь явился знатный польский шляхтич,  человек уже
немолодой и весьма  красноречивый.  Ясногорцы  приняли  его  гостеприимно,
думая,  что он только поневоле, для виду, станет уговаривать их сдаться, а
на деле ободрит,  подтвердит проникшие даже в осажденный монастырь вести о
восстании  в  Великой  Польше,  о  вражде,  возгоревшейся между регулярным
польским войском и шведами, о переговорах Яна Казимира с казаками, которые
будто  бы  изъявили  ему  покорность,  наконец,  о  грозном предупреждении
татарского хана,  который объявил, что идет на помощь(*) королю-изгнаннику
и поразит огнем и мечом всех его врагов.
     Но  как обманулись монахи в  своих ожиданиях!  Посол и  впрямь принес
много  вестей,  но  ужасных,  способных охладить пыл  самых  воинственных,
сломить решимость самых стойких, поколебать самую горячую веру.
     В советном покое его окружили монахи и шляхта; в молчании внимали они
послу;  казалось,  сама правда и  сожаление об  участи отчизны говорят его
устами.  Как  бы  желая  сдержать порыв отчаяния,  он  сжимал руками седую
голову,  со  слезами на  глазах взирал на распятие и  протяжным,  дрожащим
голосом вот что говорил собравшимся:
     — О,  до каких времен дожила несчастная отчизна! Нет больше спасения,
надо  покориться шведскому королю.  Воистину,  ради  кого вы,  преподобные
отцы,  и вы, братья шляхтичи, взялись за мечи? Ради кого не щадите ни сил,
ни трудов,  ни крови,  ни мук?  Ради кого,  упорствуя,  — увы, напрасно! —
подвергаете и  себя и святыню сию мести непобедимых шведских полчищ?  Ради
Яна Казимира? Но он сам забыл о нашем королевстве. Разве вы не знаете, что
он уже сделал выбор и  хлопотливой короне предпочел веселые пиры и  мирные
забавы,  отрекся от престола в пользу Карла Густава? Вы не хотите оставить
его,  а  он сам вас оставил;  вы не хотели нарушить присягу,  а  он сам ее
нарушил;  вы готовы умереть за него,  а  он ни о вас,  ни о нас не думает!
Карл Густав теперь наш законный король!  Смотрите же, не навлеките на себя
не только гнев короля,  и месть, и разрушение, но и гнев господень за грех
против  небес,  против  креста и  пресвятой девы,  ибо  не  на  захватчика
поднимаете вы дерзновенную руку, но на собственного государя!
     Тишина встретила эти слова, словно пролетел ангел смерти.
     Ибо что могло быть страшнее вести об  отречении Яна Казимира?  Трудно
было  поверить ужасным этим  речам;  но  ведь старый шляхтич говорил перед
распятием, перед образом Марии, со слезами на глазах.
     Но  если  это  правда,  то  дальнейшее  сопротивление и  впрямь  было
безумством. Шляхтичи закрыли руками глаза, иноки надвинули капюшоны, и все
длилось гробовое молчание;  один  только  ксендз  Кордецкий начал  усердно
шептать побелевшими губами молитву,  а  глаза  его,  спокойные,  глубокие,
светлые и проницательные, были упорно устремлены на шляхтича.
     Тот чувствовал на себе взгляд приора, и нехорошо, не по себе было ему
под  этим испытующим взглядом;  он  хотел сохранить благостную личину души
достойной,  истерзанной горем и  питающей лишь добрые чувства,  но не мог:
глаза  его  беспокойно  забегали,   и  через  минуту  вот  что  сказал  он
преподобным отцам:
     — Нет  ничего горше,  чем  разжигать злобу,  слишком долго  испытывая
терпение.  Лишь одно может произойти от  вашего упорства:  святой храм сей
будет разрушен,  а вы,  —  спаси вас боже!  — сдадитесь на волю жестокой и
страшной силы,  коей вам  придется покориться.  Отречение от  дел мирских,
уход от них —  таково оружие иноков.  Что вам до бранных бурь,  вам,  кому
иноческий  чин  повелевает  молчание  и  пустынножительство.   Братья  мои
любезнейшие,  отцы преподобные,  не  берите на  душу греха,  не  берите на
совесть свою  столь тяжкой ответственности!  Не  вы  зиждители сей  святой
обители,  не вам одним должна она служить! Пусть же цветет она многие лета
и  ниспосылает благословение на  землю сию,  дабы сыны наши и  внуки могли
радоваться за нее!
     Тут изменник воздел руки и вовсе прослезился;  шляхтичи молчали,